Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

– Вот и считай, первый день немец полез, получил по мордасам, второй по мордасам, а на третий через силу, а полезет, а на четвёртый невмоготу…

Такой ответ удовлетворил спросившего, и, с минуту помолчав и вверх-вниз покачав головой, произнёс:

– Правильные твои слова. А скажи, много в немце духу?

Иван поскрёб затылок, прогоняя надоедливое насекомое, и выпалил:

– Истрепался немец. Летом пёр напролом, теперь я тебе так скажу: сейчас, чуть что, к земле припадает, значит, крови насмотрелся и в могилу отправляться ему неохота.

Ивана ещё бы долго расспрашивал любопытствующий, но подошёл Степан и как отрезал:

– Дай человеку отдохнуть. А вопросы замполиту задай. Он тебе всё как по писаному разъяснит.

Сказанное Степаном прервало любопытство к новому человеку, и никто больше не приставал к Ивану с вопросами. Видно, Степан среди них авторитет имеет. Сказал раз, второй раз повторять не будет. И они сели, спокойно покурили, и никто их не тревожил, не отвлекал.

День, как молоко, стекал с горизонта куда-то туда, к западу, а с востока набегала темнота. И все подумывали, где после ужина пристроиться спать. Но ротный сказал строго:

– Три крайних дома выселили, чтобы люди часом под обстрел не попали. Вот там и располагаемся. Трубы не закрывать, а не то угорим. В общем, дальше не расползаться. Всем ясно?

– Ясно, ясно, – послышались голоса.

– Тогда часовым и боевому охранению – смотреть в оба, остальные – спать.

С каким удовольствием Иван после вымотавших дождей, поев горячих щец и напившись чаю, растянулся на полу. Спать в тепле под крышей с полным желудком – много ли человеку надо. Можно бы и покурить, но подниматься и идти на улицу пригревшемуся Ивану расхотелось, тем более что глаза начинали слипаться. Спал или не спал, но, наверное, спал, когда кто-то влетел в дом и крикнул:

– Тревога, немцы наступают!

И судя по голосу, это было правдой.

Иван подскочил и, матеря немцев, которые и сами не спят, и людям не дают, бегом помчался к окопам. Народ собрался и таращился в сторону Рогожки. Откуда наползали, звеня гусеницами с зажжёнными фарами, немецкие танки.

4

Перелезли через речушку Рогожку и оказались у Всесвятского кладбища, где их никто не ждал. Ни рабочий полк, ни полк НКВД, ни зенитчики не были готовы к такому повороту событий.

И даже если б захотели танки задержать, а нечем. Из Красного Перекопа разве их противотанковым ружьём достанешь. Только броню поцарапаешь.

Теперь эту дыру надо прикрыть. Вот и сидел командир полка ПВО и ломал голову, как зенитки расставить так, чтобы они прикрыли все щели. Он думал, что ночь впереди и он успеет это сделать, но не успел он написать приказ, как зазвонил телефон и взволнованный голос сказал:

– Немцы в темноте с зажжёнными фарами наступают.

Немцы наступают в темноте – это не укладывалось в голове, но так было. Там и днём-то чёрт голову сломит, а уж ночью по оврагам и буеракам не разбегаешься. Но они наступали. Хотел дать команду:

– Открыть огонь по готовности.

Но подумал, что и без него разберутся. Ведь не глухие и не слепые сидят у орудий. Словно в подтверждение его мыслей, застучали зенитки.

Смотрел на пустырь у речушки, на ползущие к Туле яркие огни. Вот одни огни погасли, а танк вспыхнул. Другие ползли вперёд. И чёрные тени мелькали у горящего танка, словно водили хоровод.

Другой танк вспыхнул, а огни продолжали гореть. Те, кто выбежал перед ним, а не надо этого было делать, упали, не сделав и пары шагов.

Когда загорелся очередной танк, нервы танкистов не выдержали и они повернули обратно.

И с немецкой стороны подумали, что на сегодня хватит. Тридцать танков – не много ли за один день?!

Наступила ночь. Те, кто наступал, вернулись в Рогожинский посёлок и налегли на шнапс. Сигареты уже не спасали, выпить обжигающий напиток и провалиться то ли в сон, то ли в полузабытьё.

Даже назначенные в наряд, охранять спящих от избытка принятого внутрь шнапса, едва держались на ногах и, двигаясь то в одну сторону, то в другую, качались так, словно землю у них под ногами штормило.

…Ночь прошла, и не было сил подниматься, а надо. Сейчас прибежит ротный и будет кричать:

– Подъём, стройся!

В темноте не разберёшь, кто так топочет, словно на плацу. Но крик «Подъём, стройся!» не оставляет сомнений: это ротный.

Когда спали, прижавшись друг к другу, было тепло. Встаём и идём. Дёргаем плечами, чтобы не сразу окунуться в лёгкий морозец. Строимся. Ротный вышагивает перед строем вперёд и назад. Вчера утром строй был длиннее, и танков было больше. Он подбадривает нас словами:

– Вы – солдаты вермахта, а перед вами только рабочие.

Помолчал и добавил:

– Рабочие – не солдаты!

Все, соглашаясь с ним, кивают головами, а он продолжает:

– Неужели мы, бравые солдаты вермахта, не победим чумазых телогреечников?!

На это нечего сказать. Все, как и ротный, хотят быстрее взять Тулу. Может, сегодня им повезёт больше, чем вчера. Во всяком случае, они на это надеются. А смерть в бою – это то, чем приходится платить за победу. Но даже к этому привыкаешь, было бы время.

5

Поздно ночью весь партхозактив, измученный переживаниями о своей горькой судьбе, с разрешения первого секретаря, набившись в машины плотнее, чем селёдки в бочке, помчался в сторону Венёва.

Это они кричали громче всех на каждом собрании, на каждом углу:

– Мы, большевики Тулы, заверяем Центральный комитет ВКП(б), что все как один с оружием в руках будем драться за наш любимый город и никогда не отдадим Тулу врагу! Все на защиту Тулы! Станем плечом к плечу с бойцами Красной армии на оборону нашего города! Победа будет за нами!

Машины, разбрызгивая лужи и подскакивая на ухабах, мчались в сторону Венёва, а сидевшие в них молчаливо радовались чудесному спасению, словно это были другие люди, для которых слова о долге и чести – не более чем слова.

Горожане, видевшие эту кавалькаду, покачали головами и подумали: «Крысы первыми побежали спасать свои шкуры».

И, посмотрев вслед удалявшейся кавалькаде, с горечью и слезами решили про себя: «Значит, Тулу сдают».

Постояли, осознавая увиденное, и пошли по своим делам.

После отъезда партхозактива в Венёв Жаворонкову позвонили из Москвы и строго спросили, и ему пришлось оправдываться, говоря, что надо было спасать ценных партийных работников, от кого и почему спасать – не сказал. Но ему задали вопрос, от которого стало не по