Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Глотнул и спросил, кивая на окно:

– Что немцы поделывают?

Адъютант дёрнул плечом и сказал тихо, чтобы не разбудить остальных:

– Колготятся, но сидят тихо. Темно ещё.

Майор допил чай и, поставив кружку на сетку кровати, подошёл к окну. Густая, промозглая тьма, как занавес, висела за окном. И только вдали, на Рогожке, дотлевали избы, отбрасывая бледные красноватые отблески на изъезженные танками улицы.

Пока темно, надо пройти по линии обороны, не просто посмотреть, что да как, и не подсказать, а погулять, чтобы каким-то сверхчутьём ощутить то неуловимое, что витает в воздухе, подумать, что принесёт утро, прикинуть, что можно сделать, если немцы вдруг прорвут жиденькую оборону.

Долго смотрел в сторону немцев, стараясь понять, вымотал ли их предыдущий день, уверены ли они в своей победе или просто будут выполнять приказ с одним-единственным желанием поскорее вернуться назад.

Летняя эйфория лёгких побед закончилась ещё в Смоленске. И пока ещё по инерции немцы рвутся вперёд, прежнего азарта и куража и в помине нет. И мысли о Москве, о победе отодвигаются дальше и дальше. Выдохлись немцы, это им не Франция, это им не Польша. Это Россия.

Майор вышел на улицу, посмотрел в сторону Рогожинского посёлка, где тарахтели двигатели немецких танков и, изредка вспыхивая от ветра, догорали деревянные дворы.

А люди – люди пусть поспят. Утром, попив чайку, пойдут, как на работу, воевать. Как-то сложится день, никто не знает.

Хорошо отдохнувшему и сытому красноармейцу воевать гораздо сподручней. Так или почти так думал майор Кравченко.

Третье наступление

1

Третье наступление, назначенное на сегодня, на сейчас, не порадовало немецких танкистов. Едва успели заправиться, загрузить снаряды и, главное, перекурить, двинулись в направлении Тулы – то ли за славой, то ли за смертью.

Надо спешить, пока русские Иваны не притащили новые пушки к кладбищу, которые могут доставить много хлопот высоким командирам, а танкистам – боль от потери друзей.

Колокольня на кладбище – хороший ориентир: с дороги не собьёшься.

Танки торопятся, пехота спешит за ними. Быстрей, быстрей, пока русские не прочухались после первой атаки. Сейчас они, наверное, успокоились и не ждут повторения.

И началось всё как обычно. Снаряды и мины переворачивали землю, оставляя после себя дымящиеся воронки. И танки полезли из Рогожинского посёлка, как черти из табакерки. А до Красного Перекопа, до линии обороны рабочего полка – всего ничего, два шага шагнуть. И пока немцы ели и отдыхали, ополченцы, пришедшие в себя, торопливо отрыли ячейки для бойцов с противотанковыми ружьями.

А в триплекс[4] из танка поди разбери, что это, окоп или свежая воронка, и что оттуда торчит – голова бойца, нацеливающего противотанковое ружьё, или комья земли, глины и грязи.

Медленно, как железными челюстями, вгрызаясь в землю траками, ползли танки. Уж это-то расстояние они преодолеют. Кто так думал: тот, кто шёл во второй раз в атаку, или тот, кто приказал?

Снаряды, пули и мины и с той и с другой стороны так перепахали землю, так изрыли и искромсали, что, казалось, и живого места не осталось на этом пятачке. И никто ни с той ни с другой стороны не должен остаться в живых. Но странно, одни бежали за танками, другие стреляли в них из окопов.

И бронированные чудища вспыхивали, словно сделаны не из стали, а из сухих деревяшек. Вспыхивали один за одним и замирали. В том грохоте, свисте и тарараме не разберёшь, что стало тому причиной.

Но оставшиеся живые танки лезли и лезли. И серые шинели спешили, не просто спешили за ними, а стреляли и стреляли не для того, чтобы попасть в Иванов, а чтобы подавить внутренний страх. Толчок карабина или автомата в плечо на мгновение заглушает страх.

И казалось, не будет этому конца. Иоахим Венцель смотрел на бежавшего чуть впереди Клауса. Тот вдруг согнулся, левой рукой коснулся земли, словно хотел опереться или поднять то, что уронил, но упал и больше не поднялся. Быстрей, быстрей от этого места, пока смерть, разделавшись с Клаусом, не добралась до тебя, Иоахим Венцель.

Злость охватывает тебя, и ты стреляешь не целясь, просто стреляешь. Танк справа, лязгнув траками, замер, чёрные клубы дыма вылезали из него и клочьями улетали вверх.

Но ведь должно что-то произойти. Или ты, Иоахим Венцель, добежишь и прикончишь парочку-тройку настырных русских, или, перешагнув через распластанного Клауса, уйдёшь туда, откуда пришёл.

Сожжённые танки дотлевали, остальные, пятясь, поползли обратно, и ты, продолжая стрелять, не зная, зачем и в кого, отступил, прячась за ними.

Один танк проехал по откинутой руке Клауса, тот даже не вздрогнул. Лучше этого не видеть. Но ты смотришь на это, Иоахим Венцель, и твои волосы шевелятся под пилоткой, словно проехали по тебе.

Третья атака была скорей для галочки или для успокоения рвавшего и метавшего Гудериана, но она не задалась. Русские словно ждали их. Нет, не тебя, Иоахим Венцель, а танки. Наверное, русские пушки поспорили, кто больше подобьёт танков, вот и стараются друг друга обогнать.

Нет, когда наступали в третий раз, никто не верил, что всё получится. Отступили, остались стоять порванные снарядами танки и лежать убитые. Раненых, слава богу, унесли. Убитыми займутся после того, как войдём в Тулу. Им спешить не надо.

2

Стемнело быстро: осень как-никак. И если ты про себя, Иоахим Венцель, решил – на сегодня хватит, то верхние никак не могли успокоиться. Три атаки – все впустую. Они, сидя в тёплых штабах, попивая ароматный кофе, покуривая дорогие сигары, думают, куда направить атаку, чтобы взять, наконец, город.

Наступление в темноте, может, и принесёт успех. Может быть. Нервы, и у танкистов, и у пехотинцев, натянуты как струны. Но приказ есть приказ. Танки заправились, загрузили снаряды; танкисты, отойдя подальше от танков, жадно курили одну за одной, ждали команды.

– По машинам!

Все надеялись, что атаки не будет, но команда прозвучала:

– Стройся!

Построились – и вперёд. Про непрекращающийся дождь, кажется, все забыли.

Пока перелезали через болотину у ручья, русские проснулись. Затюкал их пулемёт, земля вдруг качнулась, и фонтан земли, подсвеченный рвущимся тротилом, выплеснулся вверх.

И любой ребёнок скажет, что это тяжёлые орудия дают о себе знать. А уж ты, Иоахим Венцель, мгновенно распознаешь, что это был стопятидесятимиллиметровый снаряд. Ориентируясь по свету ползущих впереди танков, спешишь, чтобы не отстать и не оказаться в кромешной темноте одному.

В