Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

И опять отошли в Рогожинский посёлок и ходили по улицам туда-сюда злые, раздражённые и громко ругали на чём свет стоит русских, а про себя – своих высоких командиров, которые не могут организовать наступление. И они, покорители Европы, уже третий день топчутся на месте. Романтическое путешествие в Россию закончилось. Тебе хочется выть и плакать от бессилия, Иоахим Венцель, но ты, глотая слюну, пытаешься затушить то, что кипит у тебя внутри.

9

В ночь с тридцатого на тридцать первое в Тулу прибыла танковая бригада.

Когда доложили Кравченко, он обрадовался, как ребёнок, неожиданному подарку, словно дождался того, что давно ждал.

И когда танки, громыхая по булыжным мостовым, вышли на исходную, майор сбежал вниз и, прохаживаясь между ними, поглаживая броню, улыбался, как старым знакомым.

Всё утро танкисты наседали на него, спрашивая, когда пошлёт в атаку. Майору и самому хотелось показать немцам нашими танками кузькину мать. Но он терпел, думая: «Пусть, пусть немцы втянутся в бой, увязнут в атаке. И когда им покажется, что сейчас они ворвутся в Тулу, тогда и пошлём на них танки».

До обеда немцы волна за волной наскакивали на оборону, и когда их верхнему начальству стало казаться, что ещё одно усилие, и всё, – они уже поглаживали телефоны, чтобы первыми представиться и доложить Гудериану: «Тула наша», – но появление русских танков было как гром среди ясного неба.

Никто их не ждал. И хоть замешательство быстро прошло, но два немецких танка остались стоять недвижно. И не это страшно, а то, что пехота и танкисты вздрогнули от испуга и шарахнулись в разные стороны, что стоило ещё двух сгоревших танков. Русские танки врезались, как нож в масло, в ряды наступающих.

И Степан, и все с ним, глядя на атакующие немцев танки со звёздами, готовы были выскочить и бежать вслед за ними. Но громкий окрик взводного, на секунду перекрывший и грохот, и лязг, протрезвил:

– Стоять, стоять.

Степан, глядя на застывшие немецкие танки, стучал по брустверу окопа и радостно повторял:

– Так их. Так их…

Но радость была недолгой. Когда застыл и задымил первый танк с красной звездой, от огорчения он даже заплакал. Танк горел на глазах до захода солнца, выбрасывая вверх то языки пламени, то клубы чёрного дыма. И не было сил остановить слёзы. Степан, не стесняясь, растирал их кулаком по лицу и говорил, словно оправдываясь за танкистов:

– Ничего, ничего, они ещё себя покажут.

Все, согласившись с ним, покивали и разошлись.

Нет, немецкие артиллеристы и танкисты очнулись быстро. Русским досталось тоже. Их четыре танка застыли как вкопанные. Но и пять танков с крестами, искорёженные снарядами, остались догорать.

Бой утихал. И те и другие вернулись на исходные. Ещё снаряды буравили землю, поднимая фонтаны земли, ещё пули, посвистывая, пролетали и с той и с другой стороны, но тишина овладевала местом сражения.

Майор расстроился: четыре стоявших неподвижно танка было до слёз нестерпимо жаль. Одно радовало, что немцы, увидев танки, пять раз подумают, прежде чем опять наступать.

Это он виноват, что не продумал стратегию боя, а доверился танковому начальнику. А тот, то ли бывший кавалерист, то ли штабист, скомандовал:

– Вперёд!

Вот и вышло, что вышло. А танкистам что – приказано наступать, вот они и понаступали. Бесхитростно бросились вперёд.

Нет, не так надо было показать немцам, что и в Туле есть теперь танки. А сначала пощёлкать фашистов из засады, а уж потом дать о себе знать. Но получилось, как получилось. И хоть не его в том вина, а всё равно не по себе, всё равно корит себя, сознавая, что и его вина в том, что произошло, а не только танкового начальника.

10

Второй день обороны Тулы ещё не кончился. И немецкие начальники будут землю грызть, людей и танки на убой посылать, но рваться в город. Берлин ждёт, а там ждать не любят. Там привыкли к победам, но их пока нет.

Вот и гонит Гудериан волну за волной – и танки, и людей – в наступление. И корёжит его не оттого, что столько солдат и танков потеряно, а результата нет, а оттого, что на самом-самом верху им будут недовольны.

Он даже представил сморщенное от недовольства лицо фюрера, тяжёлый вздох, покачивание вверх-вниз головой и вопрос к стоявшим за спиной высоким чинам:

– Что же Гудериан так долго копается под Тулой? Это что, такая неприступная крепость?

Стоящие за спиной пожмут плечами, считая, что лучше промолчать: вдруг этот выскочка уже взял Тулу и двигается к Москве?

И Гудериан подумал со злостью: «Попробовали бы они повариться в этой каше. Легко рассуждать, сидя над расстеленной картой, а не крутиться, как белка в колесе, не мучиться оттого, что каждую ночь русские клопы сосут из тебя кровь, а утром после бессонной ночи не метаться из конца в конец, поторапливая снабженцев».

Вермахт буксует оттого, что там, наверху, не предусмотрели ни российское бездорожье, ни плохую надёжность французских грузовиков, ни желание русских отстоять город. И их тупость приходится расхлёбывать ему. Ему.

Если летом, когда он брал город за городом, никто не смел не то что плохое слово сказать в его адрес, а и косо посмотреть в его сторону, то теперь осень, и каждый раз, каждый день ему надо доказывать свою значимость. А доказывать это можно одним способом – брать город за городом. Пусть он будет не больше деревни, но на карте он есть. И когда доложит: «Город взят», – штабисты передвинут синие флажки ближе к Москве и спокойно пойдут пить кофе.

Верит ли он сам, что возьмёт Тулу? Верит ли?

Последние дни он стал раздражительным, и никто не спешил являться в штаб с просьбами или докладом, ведь своим появлением только усилит кипевшее в нём раздражение и вызовет гнев на себя.

Тула стала его проклятием. Он считал: надо бросить всё, взять город и заткнуть рот всем злопыхателям.

Но и в этот день, несолоно хлебавши, убрались немецкие вояки обратно. И злость от бессилия закипала в их сердцах. А вечная, лёгкая улыбка сползла с губ Гудериана, не оставив и следа, и превратилась в гримасу. Рвать и метать бесполезно.

Даже его любимчик Эбербах бессилен перед обороной русских и ходит понурый, как побитый, и, если разобраться, так и есть. Где и когда он потерял свой запал? Где то время, когда, как на блюдечке, приносил победу за победой? Куда всё подевалось? Куда?

11

Видел бы ты, майор, своё изнурённое