Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Теперь отдышаться и ждать, что прикажут. А что могут приказать – только наступать и взять город. И пока они будут спать и ужинать, русские нароют ещё окопов, поставят, где надо и где не надо, свои древние пулемёты и будут ждать тебя, Иоахим Венцель, и всех, кто с тобой.

Ротный стоит перед строем, смотрит на нас, вернее, на тех, кто ещё жив, остекленевшими глазами и бодро, чересчур бодро говорит:

– Скоро Тула падёт, и все отдохнём…

По-хорошему, он бы мог ещё что-то сказать, но больше нечего. Быстро поворачивается и уходит, словно боится, что кто-нибудь спросит его:

– А что дальше?

Ему так же, как и всей роте, война надоела до чёртиков. И он, как и все, обречён. И у тётушки смерти список живых нашей роты всё короче и короче. Может, настанет такой день, и ей костлявой рукой некого будет вычёркивать. Но она не расстроится, солдат ей пока хватает. А что будет потом, когда они кончатся, она не думает.

Все летим в пропасть, но никто не замечает этого или не хочет замечать. Даже говорить не хочется. Страх вперемешку с тоской выгрызли всё внутри, и эту пустоту нечем заполнить. Победа может улучшить настроение, но с каждым днём она всё призрачней и призрачней.

5

Утром Иоахим Венцель, когда проснулся, спросил себя:

– За что я здесь воюю?

Когда началась война, ты был полон энергии и знал ответ на этот простой вопрос. Теперь ни ответа, ни энергии. Ты всё потерял. Может, скоро ты потеряешь последнее, что у тебя осталось – жизнь.

Ты ещё не отупел настолько, чтобы не понимать этого. Ты отдал бы всё, чтобы оказаться дома в Лукенвальде. Но у тебя ничего нет. Ничего. Только жизнь.

Всё утро артиллерия громила русских. Они огрызались, их тяжёлые снаряды вонзались в землю и выбрасывали её огромным фонтаном вверх.

Сказанные кем-то слова: «Опять наступаем» – не принесли бодрости. Все стоят понурые, вера, что возьмём город, угасла. С таким настроением не стоит наступать, но есть приказ, а значит, придётся.

Ротный смотрит на то, что осталось от роты. И ему, как и всем, надоело всё, и ему, как и всем, до чёртиков хочется жить. Он, опустив голову, глотает слюну. Медленно поднимает голову и говорит бодрым, но чужим голосом:

– Гудериан верит в нас.

Молчит, словно собираясь с мыслями, и продолжает:

– Мы должны взять Тулу. И мы её возьмём.

Поворачивается и уходит. Хорошо, что он не стал ругаться, это не прибавило бы бодрости. Где взять силы?!

6

Танки тарахтят, и все через силу спешат за ними. Последний день октября. Быстрей, быстрей, пока русские древние пулемёты не выбили или остатки надежды, или жизнь.

Но пулемёты русских молчат, а их тяжёлые орудия, сотрясая воздух, дают о себе знать. Снаряд свистит, все припадают к земле.

После взрыва стоишь, как глушённая рыба, не понимая, где ты, что ты. Рядом с тобой большущая воронка. Когда дождь до краёв наполнит её, будет маленький пруд.

Наконец понимаешь, что стоять опасно. Надо бежать за всеми вперёд. Слух ещё не вернулся, уши заложены. Не слышишь, как строчит пулемёт. Но Бог решил спасти тебя, Иоахим Венцель, ты спотыкаешься, падаешь, грязь принимает тебя в свои объятия, материшься, и пули, посвистывая, пролетают над головой. Но не все.

В того, кто бежал за тобой следом, они вонзились, немного, всего одна или две штуки. Его лицо перекашивает гримаса, он удивляется мгновенно возникшей, нестерпимой боли, прижимает ладонь к груди, хочет остановить вытекающую между пальцев кровь. Он боится отстать, хочет бежать за всеми, делает неуверенный шаг, качается влево и вправо и, роняя карабин, падает.

Все бегут дальше, никто не оглянулся, не посмотрел, что с ним. Если ранен и доживёт до конца боя, его вытащат и отправят в лазарет; если убит, прочитают молитву и похоронят под берёзовым крестом. Чего-чего, а берёз в России хватит на всех.

Все продолжают бежать, согревая себя мыслью, что может быть, сейчас ворвутся в город, там отдышатся и забудут всё или почти всё.

Танки ползут. И снова один вздрагивает и замирает. Тот, кто бежал впереди, кажется, он из Лейпцига, вскидывает руки и голову вверх, словно ищет там точку опоры или хочет посмотреть на Бога, и падает навзничь. Никто не обращает внимания, словно не человек, а ненужное трухлявое дерево рухнуло.

Потом, потом будут стоять как истуканы и смотреть, как его опускают в могилу. Но сейчас мысли о другом, верней, их совсем нет. Когда всё вокруг грохочет и взрывается и страх рвёт изнутри, думать некогда. Только инстинкт заставляет то припадать к земле, то вскакивать.

7

Танки останавливаются и ползут назад. Значит, всё напрасно. Отходим. И от этого на душе становится невыносимо. Ты спрашиваешь себя, Иоахим Венцель, больше спросить не у кого:

– Почему, почему мы не можем взять этот треклятый город? Почему?

Но ни ты сам, и никто не знает ответа на этот вопрос.

Хоронят каждый день, санитарные машины натужно скрипят от работы.

Шофёр, а он земляк, тоже из Лукенвальде, жалуется Иоахиму:

– Чёртова погода, чёртовы дороги. Лежать в грязи и холоде, ремонтировать подвеску выше моих сил. Французы поставляют нам не машины, а дерьмо.

Вытирает замасленным кулаком под носом и продолжает:

– Во, смотри.

Показывает в кровавых царапинах и ссадинах руки. Торопливо курит, пока в кузов укладывают раненых. Лицо его темнеет, рука с сигаретой меж пальцев трясётся, и он выдавливает из себя:

– Вчера открываю борт, а на меня льётся кровь. Понимаешь не вода, а кровь.

Смотрит Иоахиму в глаза, словно ища сочувствия, но он молчит. Ему самому не слаще. Его бы кто пожалел. Его.

Всё, борт закрыт. Бросает под ноги дотлевающий окурок, садится в кабину, машет Иоахиму и кричит улыбаясь:

– Пока, дружище, скоро увидимся.

Машина скрипит, гудит и, выбрасывая грязь из-под колёс, натужно взвывая двигателем, уползает.

Иоахиму жаль, что поболтать не получилось, хотелось вспомнить про городок, про общих знакомых и этим хоть душой согреться, но не получилось. Может, ещё свидятся, если повезёт и они останутся живы.

Последняя атака полка началась в темноте. Она была последней для командира роты. Его перекошенного лица никто не видел, слышали только крик, как будто его резали по живому. Он упал, никто не оглянулся, сейчас не до него.

Все шли, думали: ещё чуть-чуть – и будем в Туле. Но в тысячный раз этого не случилось. Отступили. Молодой берлинец стоял и плакал от