Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

Но две недели наскоков на Тулу убили все надежды и в нём, и в таких же, как он, ещё живых истуканах. Тоска сдавила горло, и если ещё немного так будет продолжаться, то он сойдёт с ума, если только уже не сошёл.

Только сейчас, сидя в окопах в Рогожке, он понял, что такое настоящий страх. Тяжёлые русские снаряды, подлетая, громко свистели. И даже вши, заслышав этот звук, бросали пить кровь, быстро залезали в свои маленькие окопчики и замирали. Им тоже было страшно умирать.

Все вжимались в стенки окопов и ждали. И это ожидание, куда упадёт смертоносный гостинец, сводило с ума. За неделю пребывания в Рогожке все состарились лет на двадцать. И если б матери увидели их лица, они бы не поверили, что это их сыновья. Ведь они ушли молодыми, жизнерадостными людьми, а вернулись, если это случится, какие-то дряхлые, измождённые старики, а не их сыновья.

И когда снаряд попадал в окоп, то искать и хоронить никого не надо было, словно они сразу улетали на небо. Живые выдыхали и говорили вслух и про себя:

– Спаси и сохрани.

И когда комья, повисев в воздухе, падали на землю, все вздыхали и с содроганием ждали следующего прилёта. И это ожидание, сдобренное страхом – может быть, последним в их жизни чувством.

2

10 ноября. Утром выбили немцев из Рогожинского посёлка и кирпичного завода, верней, ночью, после того, как весь вечер по нему хорошо поработала русская тяжёлая артиллерия. Немцы, измочаленные непрерывными безуспешными атаками на Тулу, сами ушли, понимая, что если со стороны Тулы на них хорошо надавят, то отходить, перелезая через противотанковый ров, будет трудновато, смертельно трудновато.

Но больше всего им досаждала дальнобойная артиллерия. Сначала возникал тяжёлый свист, а потом грохот такой, что, выбравшись из окопов, долго стояли, как очумелые.

Начальство потери не особенно тревожили, но один прилёт забрал сразу семь человек, следующий – ещё несколько. И так каждый день, пока не пришёл приказ оставить Рогожинский посёлок. Ушли ночью, чтобы при отходе не получить снаряд на прощанье, который может увеличить число убитых.

Все улицы и проулки вдоль и поперёк исчерчены ребристыми следами. Именно здесь танки строились, перестраивались и шли в атаку на Тулу. Недобитые возвращались сюда, в них загружали снаряды, заливали топливо и отправляли опять наступать на Тулу.

С каждым днём танков становилось всё меньше. И наверное, в голову большому немецкому начальнику пришла правильная, но горькая мысль, что если он будет командовать наступать, а танкисты, повинуясь его приказу, будут продолжать наскакивать на город, то все эти, грозные с виду, железные тарахтящие коробочки превратятся в металлолом.

Кладбище немцы устроили на чьём-то огороде. И там, где до войны сажали капусту и картошку, теперь ровными рядами над небольшими холмиками торчали кресты. Было их много, очень много. И если года и даты рождения были все разные, то даты смерти умещались в одну неделю. Перед входом, сваленные в кучу, громоздились каски, противогазы и котелки, покрытые ржавчиной с прилипшими кусками серой грязи, теперь уже ненужные своим хозяевам, а поэтому бесполезные.

Из последней могилы, а верней, воронки торчали почерневшие руки и ноги в сапогах: видно, в спешке свалили всех в одну яму и наспех забросали комьями смёрзшейся земли. Ни креста, ни имён, словно это не люди, а бесполезные головешки, сваленные в воронку и для очистки совести чуть присыпанные землёй.

3

Туляки вошли в Рогожинский с опаской. Ну, как немцы хитрят и ударят по ним из всех щелей и несгоревших подворотен…

Наперевес с винтовкой, не убирая палец со спускового крючка, настороженно поглядывая по сторонам, Степан шёл, прислушиваясь, готовый каждую минуту припасть к земле и открыть огонь.

Иван шёл спокойно, словно на прогулке, держа винтовку под мышкой, только иногда останавливался у пепелища и качал головой, переживал за порушенную войной чужую жизнь. Потом, словно очнувшись, спешил за остальными.

Так и прошли посёлок от речки до противотанкового рва. Немцев не было. Около разбитого артиллерией и с той и с другой стороны кирпичного дома валялись не успевшие потемнеть латунные гильзы немецких танков. А перед домом стояли припорошенные снегом, изодранные в клочья тягачи. За ними, нацелив ствол в небо, с покорёженной станиной и скрученным броневым листом торчала зенитка.

Жители в слезах вслед за полком вернулись к своим ставшим пепелищем домам, долго стояли и плакали, а наплакавшись, стали разгребать золу в надежде найти хоть что-нибудь, что может ещё пригодиться им.

Эти сгорбленные, копошащиеся фигуры до слёз растревожили сердце Ивану. И он пошёл к окопам, чтобы не смотреть и ещё больше не расстраиваться от чужого горя.

Иван смотрел на окопы и думал, стоит ли трудиться или принять, как есть, и не ломать целый оставшийся день спину. И решил, что не стоит поправлять окопы.

И пока бродили туда-сюда, ротный осмотрел старые окопы. С тех пор как рабочий полк отступил отсюда, ничего не изменилось. Только вода ушла, но кое-где на дне блестели покрытые льдом лужи, которые громко захрустели под ногами, когда все спустились в окопы. Всех порадовало, что стало сухо и можно спокойно ходить, не боясь черпануть воды. Немецкого обживания в окопах не наблюдалось. Они были для немцев в тылу, а потому бесполезными.

4

Степан посмотрел на кошку, продолжавшую сидеть и мяукать, взял на руки и погладил. Она не сопротивлялась, смотрела ему в глаза, словно хотела понять, что будет дальше, оставит себе или отпустит на все четыре стороны.

Но Степан не отпускал, и Иван, подошедший к нему, спросил:

– Хозяина признала. Себе возьмёшь?

И не спроси его Иван, он, наверное, отпустил бы кошку, а после вопроса плотней прижал её и ответил, поглаживая:

– Домой отнесу.

– А твоя где?

– Эвакуировалась.

Ивану шутка понравилась, и он улыбнулся. И пока чинили окопы, кошка сидела на бруствере и никуда не уходила. Её присутствие внесло в военную жизнь роты домашнюю умиротворённость. И кто-то полушутя, кивая на кошку, сказал:

– Теперь в окоп ни одна мышь не заскочит.

Степан подумал, что негоже животинке на мёрзлой земле сидеть. Достал из вещмешка сухую портянку, сложил вчетверо, положил, взял кошку и посадил на новое место, погладил и сказал:

– Сиди охраняй.

Все приостановились, посмотрели на кошку и Степана, улыбнулись, выдохнули и продолжили поправлять окопы, радуясь тому, что земля подмёрзла и вода, стоявшая на дне, как в канаве, ушла и можно ходить посуху.