Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

И ей стало обидно, что её одноклассника положат, как полено, рядом с другими. Она думала, что он был ранен на передовой и достоин хотя бы отдельной могилы. Но хоронившие торопились, день короткий, а укладывать и закапывать в темноте им не хотелось.

И она, отвернувшись, словно стесняясь, заплакала.

Кто-то тронул за плечо, Ольга подняла заплаканные глаза. Человек в милицейской форме погладил её по плечу, желая успокоить. Она посмотрела на него и, припав лицом к его шинели, заревела не стесняясь. Он не знал слов, чтобы утешить женщину, потерявшую любимого, а только гладил по спине и повторял:

– Ничего, ничего.

А она плакала не переставая, словно здесь и сейчас хотела выплакать придавившее её горе малознакомому человеку.

Он взял её под руку и повёл к выходу с кладбища. На нечищеной дорожке за ними оставались следы: его широкие и ровные и её маленькие, заплетающиеся. Отвёл Ольгу домой, напоил чаем и ушёл, понимая, что ничем не сможет помочь. Только время, день за днём, год за годом, сгладит её боль.

Снег хрустел под его ногами, он вдруг понял, что никуда не идёт. Решил, что надо с кем-то поговорить, чтобы разорвать цепь неприятных событий и самому успокоиться.

Но спешившим смурным людям было не до него и ни до чего, все шли, опустив головы, словно хотели что-то увидеть на утоптанном снегу. Искать сочувствия в окоченевших сердцах было бесполезно, и он остановился, прикидывая в голове, к кому можно пойти и кто сейчас может быть дома. Перебрал в уме знакомых и пошёл к однокласснику. Долго звонил в дверь, но никто не открывал.

5

Соседка напротив выглянула и сказала, узнав Виктора и кивая на дверь:

– Уехал в эвакуацию. Уже две недели, как уехал.

Медленно спускался по лестнице вниз, тоска не проходила. Видно, его новая знакомая чем-то особенным задела: своей болью, своим отчаяньем. И он пошёл к ней. Долго звонил, она не открывала. Уже подумал, что, не выдержав одиночества и боли, пошла к своим подругам, только бы не оставаться одной.

Вдруг дверь распахнулась, на пороге стояла она с красным от слёз лицом и потухшим взглядом. Ничего не спросила, а, уступая ему дорогу, опустив голову, тихо сказала:

– Проходите.

Он вошёл, отряхнув с шинели снег, снял ремень с кобурой, повесил на вешалку, а сверху шинель. Хотел разуться и уже наклонился, чтобы снять сапоги, но она сказала:

– Не надо.

И он прошёл в комнату. Зеркало шкафа было завешено, а над диваном в коричневатой деревянной рамке – фотография Ольги. Сидели молча: Виктор не знал, что говорить, она не могла.

Но от этого бессловесного сидения неуютность прошла. Ольга дёрнулась, собираясь встать, и сказала:

– Давайте я чаю поставлю.

Он махнул ладонью, показывая, что чая не надо.

Она стала смотреть в окно, оттуда падал свет на её красное лицо.

Виктор вдруг подумал, что пора идти. Встал, она прильнула к нему, он погладил её по спине и тихо, почти шёпотом, сказал:

– Мне пора, служба.

Последнее слово привело Ольгу в чувство, она отстранилась и, опустив голову, произнесла:

– Да, да, я понимаю.

Спускаясь по лестнице, почувствовал, что на душе стало легче.

6

Многих людей, которых похоронили, Виктор знал очень хорошо.

Другие были из разных мест; будь это до войны, похоронили бы среди своих, а так воевали вместе – и лежат рядышком. Когда ещё родственники соберутся у общей могилы, чтобы поплакать над своим, и смогут ли они собраться вместе. Вон как война людей раскидала, поди их собери. Когда ещё война кончится, когда ещё жизнь устроится, и все, кто будет жив, обязательно соберутся. Должны собраться.

Все на передовой, он, ещё пара человек для охраны порядка на весь город – негусто, и, случись что, на помощь рассчитывать не приходится. Грохот то с южной окраины, то с западной тревожил всех, не только его.

Виктор ходил и думал: «Что делать, если немцы ворвутся в город?»

И мысль испугала его, потому что очумевшую толпу наганом не остановишь. А они всё будут крушить, ломать и тащить нужное и ненужное, словно потерявшие разум. И он, оставленный здесь для соблюдения порядка, ничего не сможет сделать.

И в который раз пожалел, что его оставили здесь, а не взяли на передовую. Там, может быть, и страшно от взрывов и свистящих пуль, а здесь ожидание того, что может случиться, выматывало и коверкало душу.

Уйти бы куда-нибудь, но нельзя, мало ли что может быть. Он требовал от людей порядка, и вот теперь сам может смалодушничать. Он откинул эту мысль, понимая, что с этим не сможет жить. Но стоять на месте утомительно, и Виктор пошёл к кремлю.

Но вдруг чей-то истошный крик заставил его остановиться и побежать обратно. Какая-то баба в серой затёртой фуфайке, указывая в сторону стадиона «Пищевик», кричала:

– Немцы!

Он на бегу выхватил револьвер из кобуры, бежал и думал: «Хоть одного гада, а укокошу».

Сбегая к входу на стадион, он увидел торчавший между колонн танк с откинутыми люками. Осторожно, с взведённым курком, ожидая каждую секунду, что немцы выскочат и будут стрелять в него, подошёл к танку. Но тот стоял неподвижно, он подошёл, постучал рукояткой револьвера по броне и крикнул:

– Выходи.

Подумал и крикнул, глядя на открытый люк:

– Хенде хох.

Но никто не вылез из танка.

Со стороны Всесвятского кладбища слышался грохот орудий и трескотня пулемётов. Он опять постучал рукояткой нагана по броне и опять крикнул:

– Выходи.

Но никто не вышел. Сердце стучало так, словно ему было тесно.

Осторожно, держа наган на изготовку, Виктор залез на танк и заглянул в люк. Немцев не было. Может, они спрятались и ждут, когда он отвлечётся, и тогда набросятся на него, отнимут оружие и убьют. Но и позади танка никого не было. И только тут до него дошло, что танк намертво застрял между колонн, а немцы убежали. И понимание этого успокоило растревоженное сердце, и дышать стало легче.

Спрыгнул с танка, сунул наган в кобуру и заспешил на Коммунарку.

7

И первое, что он увидел: толпа собралась у двери магазина, и тётка с раскрасневшимся лицом остервенело дёргала за ручку, силясь открыть. Виктор достал наган и побежал с ним наперевес и, не успев отдышаться, подбегая ближе, крикнул:

– Прекратить!

Тётки оглянулись на крик, отпрянули от двери и вдруг серой очумевшей толпой двинулись на него. Ему стало страшно. Остервеневшие бабы набросятся на него и будут