Тула – проклятие Гудериана - Анатолий Алексеевич Матвеев

И бестолковость начальства ничего, кроме раздражения, не вызывала. Отошли в город, отдышались, но раздражение только усилилось. Нет тридцатьчетвёрки Лёшки Торбеева и его экипажа. Коптит их танк, как памятник головотяпству и бестолковости командира. И не чувствует тот никакой вины. Кто ему Лёшка Торбеев, только командир одного из танков, а ему, Шкадову, он был друг, товарищ и почти земляк. Но теперь уже не вернёшь Лёшку. Слёзы душили Шкадова, и ничего он с собой не мог поделать.

Но война не кончилась, и надо делами заниматься: снаряды от смазки протирать и грузить, танк заправлять. А это та ещё работа. Из бочки в ведро, из ведра в горловину. Набегаешься, напрыгаешься, весь в соляре с головы до ног. А потом видно будет. Что прикажут, неизвестно.

6

Тоненькая полоска рассвета уже отрезала ночь от горизонта, и с каждой минутой это расстояние всё увеличивалось и увеличивалось. Ещё час, и совсем рассветёт.

Майор подумал, что пора возвращаться к себе. Скоро немцы напомнят, что они сюда не на чай с тульскими пряниками приехали. Тут главное – не упустить момент, когда всё может пойти не как хотелось ему, а как хотелось большому немецкому начальнику, и не прозевать ту минуту, когда, приложив чуть-чуть усилий, оборонить Тулу и прогнать нахлебавшуюся крови, наползавшую с юга орду вспять.

Немцы проснулись, и снаряды и мины посыпались с их стороны к посёлку на рабочий полк и полк НКВД. Но уже не те люди сидели в окопах. Страх никуда не делся, но испуга уже нет. Сидят и прикидывают, что грохнуло, снаряд или мина. Только в минутное затишье, приподняв голову над бруствером, смотрят, не собрался ли немец наступать. Но без танков он не лез. А танк не комар, за версту услышишь.

Затосковал Степан о жене, о детях, прикидывая в голове, чем они занимаются. Митька, наверное, спит, любит подрыхнуть, и Людка тоже в постели нежится, если мать не подняла и не послала куда-нибудь в магазин, карточки отоварить.

И от этого теплей на душе стало, и захотелось хоть одним глазком взглянуть, как они там. Но разве уйдёшь? Ещё подумают: «Сдрейфил Стёпа».

Нет, надо дождаться и, если получится, проредить немцев. Сколько же у них сил, чтобы ни людей, ни танки не жалеть?!

И сквозь грохот рвущихся снарядов в мгновения затишья Степан различил трескотню танковых моторов и подумал: «Собрались».

И все, и он стали выглядывать из окопа. Но танки были ещё далеко.

Судя по тому, как огонь с немецкой стороны стал ослабевать, а вскоре и совсем прекратился, скоро придётся столкнуться с ползущими железяками лицом к лицу.

Ночью притащили зенитки и поставили в капониры у стены Всесвятского кладбища. И стрелять они будут через головы рабочего полка. Сидевшие в окопах ополченцы, оглядываясь назад, радовались тому, что за их спиной есть теперь, кому поквитаться с танками. За Семёна и за многих-многих других, сложивших головы.

7

Медленно танки перелезли через Рогожку, за ними пехота в серых шинелях. Теперь они как на ладони.

В окопах рабочего полка, конечно же, волнение, но не стреляют, ждут, чтобы сразу наверняка.

И вдруг тяжёлый снаряд рванул среди наступавших, качнул танки и разметал, как солому ветром, пехотинцев. Они, повздыхав, поохав, поднялись и бросились догонять уползшие вперёд танки. Но не успели они добежать до них, как один танк качнулся, остановился, словно решил дождаться отставших пехотинцев, и задымил.

Страшно не понравилось немецким танкистам, когда второй разделил судьбу первого. Теперь главное – изничтожить русские зенитки, а то они ещё много крови попортят.

А когда разобрались, четыре танка застыли недвижно. А зенитки, осыпанные осколочными снарядами, продолжали стрелять, как заговорённые.

Если бы все зенитные снаряды попадали в танки, то гудериановские дивизии давно превратились бы в металлолом. Но какие-то буравили землю далеко за ними, какие-то, скользнув по броне, отскакивали в сторону.

Вдруг тяжёлый снаряд, прилетевший издалека, рванул землю среди наступавших, и это не прибавило им бодрости. Следующий встряхнул танк, словно он сделан не из стали, а из чего-то более лёгкого. А танкисты, сидевшие в нём, вздрогнули от страха, успокоились, выдохнули и подумали: «Пронесло».

Но они ошиблись: снаряд от зенитки, пробуравив броню, оторвал правую ногу командиру и разворотил двигатель. Бензин пыхнул, и в танке стало нестерпимо горячо.

Громыхнув люками, успели выскочить, а командир, издав хрипящий клокочущий звук, уронив голову, замолчал. Всем стало не по себе. До тошноты, до слёз от танка несло горелым мясом.

Надо, пригибаясь, бежать назад, а то русские отправят на встречу с командиром. Повезло, добежали до посёлка. Все живы. Радуются, что больше не надо ни о ком ещё сожалеть.

Может, завтра дадут другой танк и другого командира, а пока можно расслабиться и выпить за упокой души. Ужин съеден, шнапс выпит, теперь только помолиться и спать. Но сны стали тяжёлые, кровавые, и утром после них у всех раскалывалась голова.

8

Всесвятская колокольня, возвышавшаяся над всем, не давала покоя штабу наступавших.

Приказ разбить колокольню – только приказ. И как ни старались немецкие артиллеристы, колокольня стояла, как заговорённая.

По-хорошему, капитану, командиру артиллеристов, надо бы уходить с колокольни, но где найдёшь наблюдательный пункт лучше? Оттуда всё видно как на ладони. Страшно, конечно, сидеть наверху, когда снаряды, ударяясь в крепкие стены, заставляли колокольню вздрагивать и сердце вслед за ней.

Капитан Николай Резвецов, пересилив страх, глядя в артиллерийскую буссоль[5], давал команду связному. Тот, угнувшись, крича в прижатую к уху трубку, передавал координаты артиллеристам.

Тяжёлые гаубицы, словно живые лягушки, вздрагивая и подпрыгивая, выплёвывали огонь. И снаряд, вонзаясь в землю, взрывался с такой силой, что взрывная волна замешкавшихся или не успевших прильнуть к земле немцев сбивала с ног или отбрасывала в сторону. Один снаряд попал в танк; когда дым рассеялся, танка не было, а вокруг воронки валялись рваные куски брони, колёса и ещё какой-то железный хлам, а танкисты словно испарились.

Такое не добавило уверенности другим танкистам, если не сказать другое. Заторопились, хотелось убраться из-под этого страшного огня. Нет, тяжёлые снаряды не нанесли того урона, который могли бы нанести, попади они в каждый танк или в скучившуюся пехоту, но страха нагнали много.

Атака не задалась, и, когда прозвучала команда «отступаем», никто не огорчился. Добраться бы живым до Рогожки, там отдышаться, собраться с мыслями и, главное, не разреветься