Города богов - Сергей Сергеевич Суханов

летний месяц таммуз[86]. Но жара не спадала, поэтому купец распорядился заменить дневные переходы ночными. Когда утреннее солнце начинало припекать, люди и животные останавливались на отдых в тени деревьев или под скальным навесом.

Позади остались белоснежные дома и фруктовые сады Себастии в окружении Эфраимовых хребтов. Плодородные долины Шхем и Тирца среди гор Иехуды в землях колена Менашшиева. Стиснутая крутыми сопками долина Эмек Дотан, за которой от кряжа Гилбоа до самого моря Ям-Ахарон[87] раскинулась широкая равнина Эмек Изреель. Горная область Ха-Галил с землями колен Иссахара, Завулона и Неффалима.

Когда караван обогнул озеро Ям-Киннерет[88], за Бейт-Цайдой показались предгорья Ливана. Заснеженная вершина Хермона казалась горкой соли на шмате жертвенного мяса. Заболоченное озеро Мером, где никогда не стихает птичий гомон, палестинцы прошли без остановки, потому что вода в нем считалась нечистой.

Рассвет окрасил зубчатую кромку Антиливанского хребта розовыми всполохами. Однако цепочка нагруженных тюками верблюдов и ослов продолжала упрямо двигаться на север вдоль Ярдена[89]. По пойме разносился монотонный перезвон колокольчиков. Чумбуры гирляндой провисали между вьючными седлами.

Рядом с животными, опирась на длинный пастуший посох, брели погонщики – запыленные, с обветренными лицами, в выцветших на солнце головных куфиях и дорожных халатах-халлуках. Каждый погонщик держал в руке повод первого верблюда своего звена.

Единственная женщина в караване не жаловалась на усталость – лишь изредка стирала со лба пот краем головного платка. Тонкое лицо с печальными миндалевидными глазами цвета изумрудного кварца блестело от оливкового масла. Шапка иссиня-черных кудрявых волос ложилась на плечи невесомой тяжестью.

Последними на иноходцах ехали пятеро нанятых в Гиве Сауловой синайских бедуинов шасу. Привычные к качающейся походке своих дромедаров воины пустыни сонно сидели в седле, перекинув ременное копье с плеча за спину.

На перекрестке с дорогой из Сидона в Дамаск караван сделал привал возле вырубленной в скале никвы с цистерной. До испепеляющего дневного зноя еще оставалось время, однако уж больно место здесь было хорошее.

Погонщики первым делом разгрузили вьючных животных, после чего пустили их попастись в заросли полыни. А сами вместе с купцом приступили к осмотру груза.

Семнадцатое таммуза считалось постным днем в память о захвате Ирушалема царем Вавилонии Навуходоносором, поэтому в этот день завтракали только синайцы. Из уважения к палестинцам они уложили верблюдов с подветренной стороны от лагеря, чтобы от костра не несло чечевичной похлебкой.

Заметив, как из сумеречной темноты показались два силуэта, часовой громко свистнул. Путники подходили с поднятыми в знак мирных намерений руками.

Никкал говорил за обоих:

– Мир вам… Мы идем от озера Иаммунэ. Я финикиянин, здешний… Мой товарищ – яван. Хотим присоединиться к каравану… Готовы заплатить… Кто у вас главный?

Синайцы отлично понимали ханаанский язык, на диалектах которого изъяснялись не только все народы Заречья, но и многие племена Западной Аравии.

Один из них махнул рукой в сторону сгруженных на землю тюков и корзин:

– Сохар сейчас занят… Проверяет товары.

– Подождем, – спокойно, но уверенно сказал Никкал.

У него отлегло от сердца: если в караване есть сохар, то есть купец, значит, это мирный караван.

Гости опустились на землю возле костра. Поблагодарили за предложенную похлебку и лепешки. Закончив есть, каждый из сотрапезников наполнил свою миску травяным отваром, чтобы тщательно вымыть ее изнутри указательным пальцем. Затем выпил мутную жидкость и вытер чистую миску насухо краем головного платка.

Вскоре костер окружили погонщики, подозрительно разглядывая незнакомцев.

– Я Зээв, – назвал себя на ханаанском языке невысокий сутулый палестинец средних лет, одетый в шерстяной халлук с голубыми кистями-цицит по нижнему краю одежды.

Скрученный из льняной ткани тюрбан-цаниф на голове купца делал его похожим на степного кочевника. Длинный хищный нос загибался над верхней губой. Нерасчесанная, клочковатая и будто живущая собственной жизнью борода торчала во все стороны.

Внимательным, оценивающим взглядом палестинец буравил Геродота из-под густых бровей, потом выпалил:

– Куда направляетесь?

– В Ниневию[90], – ответил Никкал. – Оттуда в страну Бавел[91].

Погонщики тихо переговаривались:

– Арам-Нахараим[92]… Нинве… Эрец-Касдим… Рокелим…

– Купцы? – продолжал расспросы Зээв.

– Я – нет, – чистосердечно признался Никкал. – Просто помогаю.

Затем показал на галикарнасца:

– Он – да.

– Тогда где ваш товар?

По выражению лиц говорящих Геродот понял, что разговор зашел в тупик.

Сделав финикиянину знак рукой, чтобы тот замолчал, он обратился к купцу:

– Я афинский фортегесий… Вез на корабле мед… Продал его в Тире за хорошую цену… Но нас с самого начала преследовали неприятности.

Для убедительности своих слов он продемонстрировал перстень с бегущим гонцом.

– Какие? – Дождавшись перевода Никкала, Зээв задал вопрос уже на койнэ.

Пришлось вкратце рассказать ему о событиях, последовавших за злополучным штормом в Карпафийском море. Погонщики непонимающе переглядывались. Тогда купец несколькими скупыми фразами на иврите прояснил для них ситуацию.

Наконец Зээв потер переносицу:

– Ну, что ж… Мы тоже идем в Ниневию… Можем вас взять с собой. Только на ослов не рассчитывайте. Мы на них припасы перевозим… Или купите сами по дороге…

Потом подытожил:

– Двадцать сиклей с каждого.

Геродот кивнул. Никкал вытащил из котомки кошель, отнятый у финикийского судьи. Пересчитав деньги, купец аккуратно уложил их в широкий пояс из дорогого египетского виссона.

– Отдыхать будете? – Зээв махнул рукой в сторону костра, который уже успели разжечь погонщики. – У нас сегодня пост, поэтому угостить вас нечем… Хотя я заметил, что вы поели. Так что можем просто поговорить… Только вам придется подождать, пока мы будем молиться, потому что в нашей орхе я единственный раввин.

– Что такое орха? – не понял Геродот.

Купец коротко ответил:

– Караван.

Руки палестинцы омывали по очереди из одного кувшина. Поливал каждому сохар. Молящиеся встали лицом к югу, где в далеком уже Ирушалеме находился Храм.

Воздев руки к небу, Зээв провозгласил: «Благословен Ты, Господи!»

Затем все вместе прочитали вслух молитвы «Шма» и «Амида», после которых последовало славословие «Ма тову». Зээв говорил громко, остальные повторяли священные слова шепотом.

Моление продолжилось стихийным выражением чувств. Одни палестинцы вполголоса бормотали дорожную молитву «Тфиллат ха-дерех». Другие упали на колени и скорбно, с причитаниями, совершали глубокие поклоны, взывая к Элохим о защите Ирушалема и Храма. Зээв тихо напевал соответствующий дню недели гимн единству Бога – «Песню единственности».

После окончания литургии погонщики устроились на ковре босыми ногами к огню. Легли плотно – бок о бок. Почти все сразу накрылись каждый своим халлуком и тут же заснули. Только двое занялись починкой одежды: один накладывал заплату на прохудившийся куттонет[93], другой менял порванный ремешок сандалии.

Пламя горело еле-еле, слабые языки метались на ветру.