Города богов - Сергей Сергеевич Суханов

Сломав стрелу, беглец повертел в руках обломок с наконечником. Костяной, не армейский, значит, нападавшие не наемники и не слуги какого-нибудь магистрата. А вот убитые, судя по вышитой на груди кетонета первой буквой слова «судья», были именно слугами.

Шамаим внимательно осмотрел трупы. По срокам – не больше месяца, как раз около того времени, когда пираты захватили Геродота. Но тогда где его тело? Раба хоронить никто не станет… Да и следы сандалий человека, тащившего тяжесть, здесь обрываются.

Рядом с мертвой овчаркой обнаружились отпечатки волчьих лап. Ого! Еще одной загадкой больше. Что это за волк такой: людей не боится, сам на них не нападает, а вместо этого защищает от собак.

Следы, хоть и несвежие, отчетливо виднелись на мокром песке. Шамаим будто видел своими глазами, как из чащи вылетает стрела, затем выскакивают вооруженные хупшу и начаинается избиение. Здесь упал один слуга, там – другой, а хозяина стащили с осла и начали мутузить. Вон и место, где его пинали ногами.

Тут беглец, ставший снова преследователем, заметил обломок жернова с торчащими из него обрезками веревки.

«Вот что тащил фортегесий… Значит, все-таки жив… Кто-то освободил раба или он просто поменял хозяина? Куда его потом повели? Или повезли?»

Следы от копыт обоих ослов уходили в ельник. Нет, в горы он не сунется. Хупшу церемониться с ним не станут. Если Геродот покажет на него, как на порученца Табнита, расправа будет короткой, потому что финикиян из египетской диаспоры хупшу не любят, считая их пособниками персов. Но и фортегесий, если снова получил свободу, в горах не задержится. Так что нужно проверить ближайший город…

К вечеру Шамаим добрался до Кумиду.

В придорожном хане ему пришлось раскошелиться.

– Яван? – переспросил ханщик.

Потом сунул сикль за щеку и загнусавил:

– Проходил тут днями караван из Ирушалема. Я караванщика знаю – Зээв… С ним была пара мутных парней. Точно не погонщики, потому что к верблюдам не подходили… Разговаривали между собой на койнэ. Один по внешности такой, как ты описываешь… Другой вроде по выговору наш, здешний… Яван купил у меня двух ослов.

– Куда направился караван?

– Так это… В Ниневию и пошел… Сначала вниз по Тифону. От Хамата торговая дорога ведет в Каркар. Дальше через перевал на восток в Халаб. А там уже перед тобой вся страна Аш-Шам[99], куда, хочешь, туда и иди…

– Ясно, – процедил сикофант.

В Кумиду Шамаим задержался на несколько дней. Все это время он встречал и провожал караваны. Наконец, к хану подошел караван из Сидона, который направлялся в Ниневию.

Караванщик – жилистый, с горбатым, как у скального орла, носом – окинул незнакомца внимательным взглядом. Оценив его злодейскую внешность, согласился взять наемником.

По оплате сговорились быстро: новый наемник оказался нетребовательным, согласился работать за серебряную монету в одну шестую сикля в день. Докапываться до правды – как он оказался в Кумиду – караванщик пока не захотел.

Разговорчивый сидонец не стал скрывать, что верблюды нагружены благовонной египетской смолой бдолах, библинским вином и окрашенными в пурпур тканями. В конце концов, новичок должен знать, какие товары будет охранять.

Получив из рук купца меч харп, у которого от острия клинка серпом загибалось еще одно лезвие, Шамаим присоединился к пятерке таких же, как он сам, головорезов. Нашелся и онагр, после того как сидонец велел переложить с него груз на одного из толстоногих египетских тяжеловозов.

Хотя ищейке Табнита показалось странным, когда купец приказал:

– Ты харп пока не свети, спрячь его в своих вещах… Если понадобится – достанешь.

4

В долине Амка Зээв снова перешел на дневные прогоны. Солнце палило нещадно, однако идти помогал дующий со снежных вершин Тавра прохладный северо-западный ветер. От Тифона до рассвета и после заката веяло свежестью.

Геродот ехал на осле рядом с Никкалом. Изредка спешивался, чтобы размять ноги. Во время стоянок пытался наладить общение с иудеями. Правда, получалось неважно.

Бедного словарного запаса ханаанского языка галикарнасцу хватало только на то, чтобы объяснить собеседнику самые простые вещи. Зато он убедился в том, что иудеи его понимают.

Постепенно он перезнакомился со всеми погонщиками. Только Рахель держалась в стороне, хотя и бросала на него время от времени внимательные взгляды.

Когда приближался встречный караван, Зээв слезал с осла, чтобы раскляняться с купцом. Финикиян, ассирийцев или арабов он приветствовал на их родном языке. К соплеменникам обращался, как положено иудею: «Шалом лак».

Однажды караван миновал перекресток дорог возле каких-то древних развалин со странным каменным столбом. Геродот видел такие памятные гермы в портах Красного моря, где его друг Батт бросал якорь, чтобы пополнить запас питьевой воды.

На каждом из них можно было прочитать имя фараона, покорившего город, а также описание битвы. Однако странность именно этому столбу придавали не египетские иероглифы, а очень натуральное изображение женских гениталий.

Он с вопросительным выражением на лице повернулся к Никкалу.

Финикиянин ухмыльнулся:

– Фараон Сесострис так показывал презрение к защитникам города, если они сдавались без боя. Типа, считал их бабами… Здесь раньше находился город Шабтун. Египтяне сравняли его с землей, оставив невредимой только переправу через Тифон.

Дорога петляла среди холмов вместе с излучинами реки.

В камышовых дебрях хлопали крыльями пятнистые пеганки. Журавли расхаживали по мелководью, поднимая со дна илистую взвесь. Стрижи с ласточками мельтешили над береговой бровкой в погоне за мошкарой.

В пойме кипела работа.

Одетые в козьи сисиры крестьяне раскидывали лопатами речной ил по пашне, подрезали негодные ветки финиковых пальм, собирали смолу бальзамного кустарника или вычищали от сорняков огороды.

Раскорчеванная земля зеленела виноградниками, пышными зарослями чечевицы, всходами пшеницы и ячменя. Ветви персиковых деревьев гнулись до земли под тяжестью бархатистых желто-красных плодов.

Арбузы, дыни и тыквы наливались зрелостью на бахчах. Смоквы уже разбухли фиолетовой тяжестью. Разорви такой плод пальцами – и наслаждайся сочной сладкой мякотью.

В стороне от делянок раскинулись кипарисовые и кедровые рощи, в которых шла напряженная порубка. Весь день в лесу не умолкал резкий визг пил, по просекам разносился дробный стук топоров.

Когда могучее дерево с треском падало, земля под ногами еле заметно содрогалась, а листва на кустарнике тряслась мелким трепетом. Лесоповал прекращался только с наступлением темноты, после чего лес накрывала непривычная тишина.

Утром все повторялось снова. Упряжки волов тянули с просек тяжелые стволы. Бревноукладчики с помощью багров, подпорок, воротов и канатов сооружали из кругляка высокие штабеля.

Сплавщики в одних набедренных повязках тащили бревна к воде, вязали плоты. Потом отталкивались от берега шестами и