Достойные женщины из Фуди - Лю Хун

В его словах звучала искренняя тревога, и Чарльз не остался равнодушным.

– Благодарю за заботу. – Он сделал вид, что задумался. – Ладно, подержу ее немного дома, а потом решу, как поступить.

А ведь статуэтка и впрямь уже казалась тяжелее в его ладони. В словах друга была правда, но и лицемерие тоже, а этого Чарльз вынести не мог.

– Ах ты упрямец! – Внезапно Яньбу выхватил у него статуэтку. – Это же воровство, чистой воды кража!

И с этими словами он рванул прочь, под влиянием порыва вместо храма метнулся в чащу леса, высоко подняв трофей.

Чарльз бросился вдогонку.

«Ну что за нелепость, – думал он на бегу. – Двое взрослых мужчины гоняются друг за другом из-за какой-то ничтожной статуэтки. А ведь она мне даже не дорога!»

Прохладный воздух остужал его вспотевший лоб, а стук их шагов сливался с ритмом колотящихся сердец. Впереди Яньбу прыгал и кружился, следуя за изгибами ручья. Чарльз повторял его движения. Обувь промокла насквозь.

Теперь он понимал: дело не только в том, что Яньбу испытывает вину перед Цзяли. Заметив, как изменилось поведение его друга при упоминании настоятеля, Чарльз сообразил, что тот ревнует. Суть вовсе не в статуэтке, Яньбу просто хочет оставаться для него особенным.

Это проявление слабости почему-то обрадовало Чарльза, заставив его прыгать выше. Погоня превратилась в игру.

– Кизил воткнули в волоса… – напевал он себе под нос. – Теперь ты брат наш дорогой…

Ручей, приближаясь к водопаду, бурлил все неистовее, подталкивая две шатающиеся фигуры вперед. Они встретились у потока.

Яньбу повернулся, ухмыльнулся и поставил статуэтку на камень – как трофей.

Перемирие? Или чья-то победа?

Оба, еще пьяные, стояли рядом, тяжело дыша.

Чарльз, отойдя чуть назад, с любопытством наблюдал, как Яньбу протянул руку к водяной пелене, дотронулся до нее – и тут же отпрянул. Затем, сделав над собой усилие, решительно шагнул вперед.

Струи водопада расступались, ударяясь о него. Он раскинул руки, запрокинул голову и замер, дрожа всем телом.

Чарльза пробрала дрожь: за все время знакомства он никогда не видел Яньбу таким – безудержно отдавшимся ощущениям. Даже на острове, когда все купались, Яньбу оставался одетым.

А как же его страх перед водой?

Сначала Чарльз беспокоился: как его друг дышит под таким напором? Потом беспокойство сменилось завистью.

Чем сильнее Яньбу встряхивал головой, тем больше Чарльзу хотелось к нему присоединиться. Жажда ощутить на себе водные потоки стала невыносимой – как и желание быть рядом с этим неожиданно освободившимся Яньбу.

И тут вдруг раздался звон храмовых колоколов: динь-дон, динь-дон.

Перед Чарльзом стоял Яньбу: промокший, дрожащий, но с блестящими глазами.

– Чарльз… я обязан тебе жизнью. И этого никогда не забуду.

Он вытер лицо, и внезапно – впервые за все время знакомства – Чарльз поразился его привлекательности. Всегда симпатичное лицо теперь, после физического напряжения, обрело глубину и выразительность, от которых захватывало дух.

Испуганный как собственными чувствами, так и возможными словами Яньбу, Чарльз поспешил перебить его.

– Вот только попробуй упомянуть про это еще раз! – с нарочито легкомысленной интонацией пригрозил он, шутливо сжав кулак.

– Чарльз, Чарльз! – Дрожащая рука Яньбу легла на его плечо. – Слушай. Это судьба. Триста лет назад мы, должно быть, плыли на одном корабле. Это не случайность! – Он сглотнул, весь переполненный эмоциями. – Ты можешь быть иностранцем, но я никогда ни к кому не испытывал ничего подобного. Я… ты… ты спас меня!

«И что же, теперь мы связаны навеки?»

Нелепое заявление повисло в воздухе. Чарльз почувствовал странную неудовлетворенность: это очередная вариация на тему «дорогой брат» или нечто более личное?

Если последнее, хотелось бы услышать слова более смелые и определенные. Не то чтобы он был готов к таким признаниям, но сердце жаждало ясности, даже страшась ее.

Оказавшись на пороге более глубокой близости с Яньбу, чем сам, возможно, того желал, Чарльз ступал осторожно. А потому лишь пробормотал:

– Какие пустяки.

– Не пустяки. – Яньбу обрел смелость, его рука крепче сжала плечо Чарльза. – Это все… Я… ты…

Взгляд Яньбу был необычайно прямым и открытым – именно таким «заморским» взглядом, за который он сам же раньше упрекал европейцев.

Чарльз отстранился, тоже с силой. Сердце предчувствовало важное признание и предупреждало об опасности.

Момент прошел. Яньбу потерял смелость и отступил к привычным чувствам прощения и понимания.

Наклонившись, он поднял статуэтку:

– Ладно, можешь оставить ее себе. Но имей в виду: настоятель – настоящий реакционер. – Он протянул фигурку Чарльзу.

– Настоятель для меня никто, – сердито бросил тот, намеренно игнорируя протянутую статуэтку. Эта ложь была одновременно и правдой, поэтому Чарльз произнес ее твердо. Ну до чего же абсурдным и запутанным казалось ему все вокруг!

Когда его взгляд встретился со взглядом Яньбу, перед глазами Чарльза внезапно возник образ Цзяли. Его тут же охватило огромное чувство вины.

«Это же воровство, чистой воды кража!» – вспомнились ему слова друга. Да, он определенно пытался украсть, но вот только не статуэтку, а нечто куда более ценное.

Что же делать? Водопад стал для Чарльза убежищем. Он повернулся к воде. Завеса из капель преградила путь, словно паперть храма, – перед входом требовалось покаяние.

«Но мне не в чем каяться», – упрямо твердил себе Чарльз, смело шагая под струи воды.

Даже когда образ Цзяли полностью завладел его существом – они ведь ничего не совершили. Даже когда она занимала все его мысли – он ведь ничего не сделал. Совсем ничего. Чарльз был чист, как эта вода, он никого не любил, он…

Динь-дон, динь-дон…

Капли соскользнули с его раскрытых пальцев, как утекающее время. Око холма, душа вселенной – вот что такое этот водопад. Прозрел ли он или запутался еще больше?

Динь-динь-дон, динь-динь-дон…

Водопад знал: в сознании обоих друзей жили и ложь, и правда. Мудрость, как говорили, передавалась не только звоном колокола, но и тишиной между ударами. Оба прислушались. Стали ли они мудрее?

Чарльз сильно в этом сомневался.

Глава девятнадцатая

Груда писем от Цзяли уже ждала У Фан в доме ее брата в переулке Ганьбянь. Несмотря на нетерпение, она сдержала порыв распечатать их тут же – оставила это удовольствие на ночь, когда все уснут.

Поездка в Пекин едва не сорвалась, но затем выяснилось, что Ли Цзянь не только покинул Фуди, отправившись в Шанхай, но и надолго уехал оттуда по делам в Гонконг. А беседа с Чарльзом окончательно ее успокоила: он пообещал ежедневно бывать в школе и присматривать за Цзяли. У Фан не сказала никому (особенно тщательно она скрывала правду от Цзяли), что истинная цель ее визита – экстренное собрание «Общества Нового Китая». Закупка медикаментов для больницы и свидание с родными стали идеальным прикрытием.