Достойные женщины из Фуди - Лю Хун

Однако храм и его обитатели не способны существовать лишь благодаря красоте и молитвам, а потому настоятель не может игнорировать влиятельных покровителей, которые после тихого лета приезжают сюда, дабы очистить дух и пожертвовать столь необходимые средства. Сегодня, в праздник Чунъян[45], в небольшой двор храма пригласили на обед не менее трех групп почетных гостей. Все мужчины вокруг Чарльза – его коллеги из училища – прицепили на одежду веточки кизила с красными ягодами, каждый на свой лад. Чарльзу тоже дали веточку, и он закрепил ее у пояса. Собравшиеся пили вино из хризантем и произносили тосты. Вино оказалось освежающим, но неожиданно горьким на вкус.

Настоятель, хитро блестя глазами, отвел Чарльза в сторону:

– Хочу кое-что вам показать. – Подвыпивший старик с морщинистым лицом хихикнул и взял его за руку.

В боковой комнате, что располагалась за главным залом, на пурпурной бархатной скатерти рядом с бронзовой курильницей стояла небольшая деревянная статуэтка. Не хотел бы его заморский друг получить этот скромный дар? Серьезно! Настоятель ведь знает, как тот любит древности.

– Какому божеству она принадлежала? Одному из Восьми Бессмертных – это Лань Цайхэ или Ли Тегуай[46], судя по оборванному виду? Вот посмотрите: в руке посох, и обута у него только одна нога…

Услышав шаги, настоятель заговорщически сунул статуэтку Чарльзу и стремительно развернулся. Спрятать ее не составило труда – в широких рукавах китайского халата Чарльза при желании можно было уместить содержимое целого кабинета.

Он вернулся обратно на пиршество с ощущением, будто стал богаче, хотя чувствовал при этом себя как провинившийся школьник.

* * *

– Есть стихотворение об этом празднике. – Яньбу, от которого пахло вином, наклонился к Чарльзу и начал декламировать:

– Живу один в чужом краю,

и здесь я всем чужой.

В веселый праздник все сильней

тоскую о родных…[47]

А его пьяный коллега подхватил:

– Я знаю: братья там, вдали,

на гору поднялись,

Кизил воткнули в волоса,

но нет меня средь них…

Он рассмеялся и указал на зеленые веточки у пояса Чарльза:

– Чжуюй. По-китайски это называется чжуюй. Кизил! Согласно нашему обычаю, в праздник Чунъян его веточки носят, чтобы отогнать злых духов. Не заболеешь потом весь год. – Он понизил голос. – Это стихи о крепкой мужской дружбе. Мы все теперь твои братья, понимаешь? Как в стихотворении. И ты тоже наш дорогой брат.

Чарльз кивнул. Он не хотел казаться неблагодарным. Все-таки это был первый раз, когда «заморского гостя» включили в такое собрание, хотя многочисленные тосты, что провозглашались за его «героизм», и звучали фальшиво. При первом же удобном случае он снова покинул пиршество.

Чарльз побрел куда глаза глядят и очутился за пределами храма – на маленькой поляне среди древних сосен, где меж двух холмов, будто заглядывающих друг другу в глаза, журчал родник. Вокруг царила удивительная тишина. Как величаво стояли эти древние холмы, позволяя ему просто быть. Раньше, на родине, Чарльз воспринимал любые холмы как вызов, и теперь сам удивлялся отсутствию желания «покорить» эти. Что-то в нем изменилось.

– Чарльз! Чарльз! Где же Чарльз? – Пьяный голос звал его по имени, и Чарльз остро ощутил свою привилегированность: китайцы не просто приняли его к себе – они жаждали его общества.

Те самые льстивые речи, что минуту назад Чарльз считал пустыми, теперь волшебным образом преображались; признания в дружбе от Яньбу и других китайских коллег, прежде казавшиеся неискренними и даже вызывавшие неловкость, сейчас ласкали слух. Возможно, дело в тех самых двустишиях, которые он усердно переписывал по ночам. Не все они воспевали романтическую любовь – были среди них и такие, что прославляли иные формы привязанности.

– Дорогой брат… крепкая мужская дружба, – бормотал Чарльз себе под нос, мерно вышагивая по влажному мху. Слова нравились ему все больше. «А может, я просто пьян?»

Лето, канувшее в прошлое, было особенным – жара стекала с листьев манго тягучими каплями, влага облизывала обнаженные руки, словно множество мокрых язычков. Бабочки беспомощно трепыхались, словно боялись, что обратятся в пепел, стоит лишь им остановиться. Фрукты и цветы казались тяжелее по ночам, но бледнели и растворялись при свете дня – этот контраст выбивал почву из-под ног. И даже это теперь казалось блаженством.

Ведь с некоторых пор Чарльз жил в сладостном смятении, со смутным ощущением счастья – тем самым, которое, как он думал, навсегда утратил.

Но счастье ли это? С того памятного дня, когда Цзяли ворвалась в его кабинет с обвинениями насчет проклятых стихов, между ними возникла незримая близость, – правда, оба упорно отказывались это признавать. Образ Цзяли, державшей фотографию Анны, навсегда врезался в память Чарльза, преследуя его и во сне, и наяву. Горе, прежде тлевшее в темноте, не только вырвалось на свет – его увидели самые живые глаза, какие он знал. Этот контраст ослепил его и словно очистил воздух. Да, Чарльз определенно стал счастливее.

Но теперь царствовала осень. Все вокруг – ясное, осязаемое, как прохлада влажного камня под пальцами. Воздух опьяняюще свеж, словно его никто еще не вдыхал.

В этой кристальной ясности перед Чарльзом вдруг возникли черты Цзяли – как лицо ее сияет от счастья, а в уголках глаз, когда она смеется, собираются морщинки, – и в ушах зазвучал голос, от которого учащенно билось сердце: «О, это же мой свиток!»

И он прошептал в ответ:

– Покой… Я обрел покой.

* * *

Воздух всколыхнулся, и перед ним возник Яньбу. В ясном свете кожа молодого преподавателя казалась удивительно гладкой, а его глаза – спокойными и неподвижными, но в них читался странный блеск, сочетающий мудрость и честность пьяного человека.

Чарльз услышал в отдалении смех, споры и ритмичное скандирование: собравшиеся по китайскому обычаю играли на кулаках[48]. Как Чарльз ни старался освоить это искусство, он так и не смог преуспеть. Его ошибки часто оказывались забавнее самой игры. Но сегодня он не был расположен развлекать других.

Чарльз догадался, что Яньбу послали за ним.

– Тебя зовут обратно – какой же пир без самого почетного гостя? – Оглядевшись, Яньбу улыбнулся. – Но здесь царит такой покой.

Его поза показывала, что спешить некуда.

Чарльз кивнул, ощущая легкое покалывание вдоль позвоночника. Перед ним снова возник образ Цзяли.

«Покой… Цзяли – олицетворение покоя». Как странно было слышать это слово из уст Яньбу.

– Мы, китайцы, порой бываем очень шумными.

– Тебе не нужно извиняться.

– Они думают, что спасают страну, а на деле лишь нарушают тишину в спокойном месте.