Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

Янычары по очереди выходили против мальчишки, забавляясь его неуклюжестью, пугая ложными выпадами и резкими криками. Потом забава надоела, и после приказа старшего ловкий удар выбил палаш из руки русского. Тот остановился на мгновение, выхватил из-под мундира пакет, но разорвать его не успел: ещё одна команда бросила янычар вперёд, его схватили, пакет выхватили из рук, стали разглядывать и говорить о том, что пленника нужно доставить начальству. И в этот момент русский вырвался и бросился к письму. Ятаган тут же обрушился на него, голова упала в пыль.

Янычар вытер кровь с ятагана о мундир русского, ответил спокойно на негодующий окрик старшего:

– Это настоящий воин. Он сначала не хотел умирать. Он мог бы ещё долго жить в плену. Но он захотел умереть с честью. Я ему помог…

…Так сообщение генерала Ренна о взятии Браилова и о готовности его с тыла атаковать турок попало к визирю, коего сообщение это совсем не обрадовало. Выходило, что неизвестное количество русских войск может внезапно ударить и прорвать кольцо снаружи, а если при этом русский царь велит наступать изнутри, это может привести к великой неудаче. К тому же янычары, встретив несокрушимый отпор, уже совсем не хотели повторить судьбу тысяч оставленных на поле товарищей. Когда на следующий день великий визирь Балтаджи Мехмед-паша приказал своей гвардии идти в атаку, янычары отказались это делать, утверждая, что против московского огня стоять не могут…

Великий визирь не был военным человеком, а потому с большими сомнениями отнёсся к чересчур активным подсказкам крымского хана и ставленника шведов Понятовского. А они подталкивали его к активным действиям, к добиванию русской армии. Поэтому письмо генерала Ренна стало своеобразной индульгенцией нерешительности визиря. Именно этим письмом потрясал Мехмед-паша, объясняя затянувшуюся паузу.

Для русского фельдмаршала Петра Михайлова эти дни были днями полной неизвестности. Он буквально в отчаянии метался от одного решения к другому и тут же менял их на третье. Он не боялся военного поражения, потому что в таком случае у него не оставалось выбора иного, чем стоять до самого конца и до собственной гибели. А смерти он давно привык не страшиться. Нет, в гораздо большей степени он опасался пленения, позора, боялся разом потерять всё, чему посвятил свою жизнь.

Неизвестным было всё. Где полки Ренна находятся и вообще – существуют ли они, можно ли на них рассчитывать? Неизвестно, куда исчез парламентёр, которого Пётр послал к туркам договариваться о переговорах. Неизвестны намерения противника. Послали второго гонца с тем же предложением. Тот долго не возвращался, затем, вернувшись, сообщил, что турки ответ обещали, но не сказали – когда.

А напряжение всё нарастало, разбухало, как огромный солнечный диск июльской жары, и раненые от этой жары гнили и умирали, начался падёж лошадей от полной бескормицы и отсутствия питья. Нет, ждать было невыносимо. Ещё день-другой – и российская армия полностью потеряет боеспособность.

Турки не спешили. На военном совете визирь Балтаджи с негодованием говорил о разложении турецких войск, о том, что стойкие, метко стреляющие и организованные полки московитов выглядят гораздо лучше несметной вооружённой толпы с турецкой стороны. Опасливо предупреждал, что русские – хитры, и от них можно ждать всякой неожиданности, коварного хода…

Пётр тоже провёл военный совет. Все прекрасно понимали безвыходность положения, которое осложнялось ещё и тем, что из пяти тысяч молдаван многие пришли в русский стан с семьями, да и некоторые из русских генералов отправились в этот поход с жёнами. Запрещать им такую вольность он не то, что не мог, просто не желал, потому что самому ему смертельно не хотелось надолго расставаться с Катеринушкой, и жила она в его шатре весь долгий путь на юг.

Ещё зимой он окончательно решил для себя, что он женится на Екатерине. Верный себе, он немедленно сообщил о своём решении вдовствующей царице Прасковье Фёдоровне и своим сёстрам, родным и единокровным. Особой радости ни у кого это не вызвало, только Наталья сказала:

– Так ведь война начинается, Петруша. Поторопиться бы с венчанием и свадьбой надо.

Пётр хотел было отмахнуться, потом сообразил, на что намекает Наталья:

– Недосуг сейчас торжества устраивать. Всё сделаем, как положено, но после кампании. А вас всех прошу уже сейчас Екатерине Алексеевне надлежащий государыне почёт оказывать. Ну… А если случится несчастье какое со мной, присмотрите, чтобы почести, привилегии и доходы, приличные для вдовствующей государыни, отведены ей были, как если бы она была действительно моей женой. Потому что некогда нам было надлежащий обряд совершить. Но он будет, обязательно будет при первом же удобном случае…

На совете решался лишь один вопрос: как провести сражение, чтобы нанести противнику наибольший урон. Обсуждение было коротким, поскольку обсуждать-то было нечего: план атаки, фельдмаршалом составленный, был хорош, хотя и не мог гарантировать успеха. Дальше следовало полагаться на Бога… Екатерина последнее время почти всегда присутствовала на военных советах, и Пётр каждый раз спрашивал о её мнении. Вот и на этот раз обратился к ней:

– А как считает Екатерина Алексеевна?

– Считаю, Пётр Алексеевич, что наступать надобно, не медля долго. Ответа от османцев мы можем подождать ещё часок-другой, но если дольше, то получится, будто мы милостыньку просим!

Пётр посветлел лицом:

– Что ж, на сём и порешим. Выступаем через час. Я полагаю, все уже давно готовы!

…Когда все вышли поспешно, и Пётр тоже направился к выходу из шатра, Екатерина позвала тихо:

– Петруша!

Он остановился резко, почти на бегу.

– Докучать тебе не буду, не до меня тебе сейчас. Только прикажи кому-нибудь выдать мне и всем дамам пистолеты заряженные…

Пётр задохнулся от нежности, бросился к ней:

– Всё будет хорошо, Катеринушка, солнышко моё! Всё будет хорошо!

…Через час пошли. Встали шеренги, штыки сверкают сплошной смертельной полосой, шаг ровный и твёрдый, вселяющий уверенность в собственной силе и в неотвратимости отмщения противнику. Пыль поднялась над семёновцами и преображенцами, вставшими на линии главного удара; тихо было пока на правом и левом флангах, где Пётр назначил выступать позже, когда уже завяжется схватка, и врубиться в бой с двух сторон, сея панику… Был в плане и ещё один момент: надлежало сжечь обоз. Это следовало сделать, впрочем, только тогда, когда станет очевидна неудача предпринятой попытки прорыва.

Но не прошли и четверть версты, как вдали перед шеренгами показалась плохо различимая фигура, размахивавшая какой-то бумагой. Остановились. Помчался туда конный разъезд, вернулся с той самой бумагой, где было написано, что предложение о переговорах принимается… Всё последующее Пётр воспринимал как-то сумбурно, бессвязно. Он не привык к поражениям. Одно