Бостонская ведьма - Андреа Каталано

Томас прикрыл глаза, чувствуя, как кровь приливает к шее и шумит в ушах. И перед глазами промелькнуло видение – вот Мэгги заковывают в цепи… Вот она стоит перед веревкой на виселице…

Он помотал головой.

Нет. Нет-нет-нет-нет-нет! Прочь! Изыди!

– Томас?.. – жалобно позвала Мэгги.

Он встал из-за стола, взял ее за руку и увел в спальню. И там она обхватила его руками за талию, уткнулась лицом в грудь и тихо расплакалась.

И словно взяв у него способность молчать, она передала ему свое острое чутье. Томас ощутил это так явственно, словно это было чем-то самим собой разумеющимся.

И на короткий миг он задумался, смогли бы они сбежать сегодня ночью, в тот же Новый Амстердам. По суше этот путь займет четыре, а то и пять дней. И в Коннектикуте их наверняка перехватят. А по морю им уйти не удастся – им попросту не дадут отойти от причала. Времени, чтобы придумать, куда лучше спрятаться, у них тоже нет. Так что в эту минуту он мог думать лишь о том, что его жену вот-вот у него отнимут. Ее вот-вот отнимут – эта мысль занимала все его существо, затмевала все прочие мысли.

Томас понимал, что сейчас – последний раз, когда он обнимает ее. И это осознание принесло с собой лютый голод. И Томас поспешно стянул одежду – сначала с себя, затем с Мэгги. И в первый момент он был жаден, он был груб, он завалил ее на кровать, пристроился между ее ног, и Мэгги охнула, когда он вошел в нее, и крепко вцепилась в его плечи. И, взглянув на нее, Томас увидел на ее лице слезы – как в тот их первый раз, много лет назад, целую жизнь назад. Тогда у них была совсем другая жизнь, куда более славная, куда более многообещающая, чем та, чьими пленниками они стали теперь. И Томас замедлил ритм и провел рукой по ее икре, вверх, до самого бедра. Кожа Мэгги оставалась все такой же мягкой и шелковистой, как в ту ночь, на гриве белой лошади в Уффингтоне. И Томас смутно ощутил, что, кажется, колесо их судьбы совершило полный оборот, их история замкнулась в полный круг и пришла к своему концу.

Нет! Он не допустит этого. Он сумеет сдержать ход колеса судьбы. Он разломает его на куски голыми руками, заставит крутиться в нужную сторону.

Как те отчаянные, что орали в чипсайдских пабах разудалые песни, размахивая кружками с элем:

Срази сотни человек —

Будем славить тебя век!

Всю столицу захвати —

Будем век благодарить!

Пусть сосуд с вином звенит,

Будем петь и будем пить,

Будем знатно пировать,

Ход вещей направим вспять!

Кубок осуши до дна —

И в лихие времена

Среди нас найдется тот,

Кто весь мир перевернет![42]

Как те, кто желал равенства, и, шагая по улицам Лондона, по залитым кровью вересковым пустошам Марстона и Нейсби, распевал шестьдесят седьмой псалом: «Да восстанет Бог, да расточатся враги Его, и да побегут лица Его ненавидящие Его. Как рассеивается дым, Ты рассей их; как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия»[43].

Так и он, Томас, разорвет сами небеса ради его Любви, ради этой самой Любви, ради того сердца, что бешено колотилось в груди его…

– Мо ри, мой король… – выдохнула Мэгги.

И теперь настал его черед плакать. Ибо не он сейчас овладевал ею, а она владела им.

– Мо банрин, моя королева…

Глава двадцатая

12 мая 1648 года

Сегодня пришел ордер на мой арест.

Меня обвиняют в ведьмовстве, связях с Сатаной, владении фамильярами и причинении людям вреда во имя Сатаны. Мне дали всего полчаса, чтобы привести в порядок дела и попрощаться с мужем и ребенком. Дальше меня отправят в бостонскую тюрьму и будут держать там до тех пор, пока я не предстану перед магистратами законодательного собрания.

Я боюсь за свою жизнь, за моего мужа, за мою Бесс. Я понимаю, что пришло время искупить свой грех, потому что, возможно, дьявол и впрямь поселился во мне, ибо всю свою жизнь я прожила убогой грешницей.

И теперь мне придется за это отвечать, хотя я никогда в жизни не стремилась причинить вред другим, даже когда мне докучали слишком сильно, и даже тем, кто, пожалуй, и впрямь заслуживал моей ненависти. Я всегда старалась помочь, исцелить, чтобы искупить грехи, сотворенные мной за всю жизнь.

Воздух в тот день казался густым и тяжелым, словно в преддверии грозы с молниями и градом. И от этого Томасу еще больше стало не по себе. Торопливо одевшись, он отправился на кухню.

Мэгги уже не спала – в котелке булькала кукурузная каша, а на столе дожидалась миска свежих сливок. Сама Мэгги что-то увлеченно записывала, будто собиралась отправить кому-то письмо, и даже не подняла головы, когда муж шагнул через порог.

– Что ты пишешь?

Мэгги охнула, испуганно оглянувшись, – кажется, он застал ее врасплох. А затем наклонилась пониже над бумагой.

– Тебя это не касается.

– Не нужно сердиться, я просто полюбопытствовал, – Томас удивленно поднял брови.

– Это рабочие дела, – пробормотала Мэгги и продолжила писать. – Там вон кукурузная каша и сливки.

Томас положил себе порцию завтрака и довольно быстро с ней расправился, с тревогой наблюдая за женой, склонившейся над записями.

– У тебя нет никаких дел? – спросила она, покосившись на него. – А то у меня их по горло.

– Есть, конечно. Не буду тебе мешать, – Томас вытер рот тыльной стороной ладони и отправился в мастерскую.

Несколько часов спустя сквозь скрежет пилы Томас расслышал чьи-то крики. Он прервал работу и прислушался. Голоса принадлежали двоим – его жене и какому-то незнакомому мужчине.

Томас отбросил пилу и бросился вон из сарая, устремившись к задней двери дома. В первую минуту ему показалось, что кто-то напал на его жену – какой-нибудь пьянчуга или неотесанный моряк, прибывший в порт после долгого плавания. Вбежав в дверь, Томас увидел, как двое констеблей вяжут Мэгги руки веревкой. А рядом стоял присяжный поверенный, что-то громко зачитывавший с бумаги, которую он держал перед собой. На листе виднелась большая черная восковая печать.

– Что здесь происходит? – воскликнул Томас, оглядываясь.

Все трое мужчин замерли и повернулись к нему.

– Вы, должно быть, достопочтенный мистер Джонс, столяр? – спросил один из констеблей.

– Да,