А дом наш и всех живущих в нем сохрани… - Адрей А. Сорокин

Егор с товарищем Борькой устроились сторожами. Учиться было непросто. Профессора буквально на пальцах объясняли материал, учебников не хватало. Часто отключали свет, но студенчеству это даже прибавляло романтики. Зимой, когда было так холодно, что стыли руки и замерзали чернила, группой собирались вокруг свечи в аудитории и устраивали настоящие литературные чтения. Кто-то наизусть читал стихи классиков, а потом вместе обсуждали тему лирического героя. Все мечтали о том времени, когда закончится уже эта долгая война и они готовыми учителями пойдут в мирные школы «сеять разумное, доброе и вечное».

Не считая военных сводок с названиями фронтов, которые многих заставляли вздрагивать – «это не там, где наш?», – жизнь была относительно безмятежной. Не исключено, что Егору так казалось. Когда весеннее солнце начало растапливать снег на мостовых, стало совсем легко. К тяготам и лишениям он давно привык и даже не замечал их, кусок черного хлеба с солью и чай на травах, собранных еще в деревне, вполне могли заменить ужин. Однажды, чтобы сделать матери приятное, он на рынке сговорился с дородной деревенской теткой и купил почти на всю стипендию, за двести рублей, ведро картошки. А на оставшиеся деньги баночку меда. Мать только руками всплеснула: «Это ж все деньги! Как же мы жить теперь будем?!» – но до слез была тронута заботой сына.

Тогда же в апреле сорок четвертого в дверь позвонили. В прихожую вошел грузный бородатый мужчина в застиранной гимнастерке, на щеке у него выделялся грубый шрам, он аккуратно положил вещмешок в угол и сказал:

– Христос воскресе, хозяюшка.

Мать удивилась, внимательно рассмотрела гостя и проговорила, отделяя каждое слово:

– Воистину. Воскресе. Чем же вас угостить? Господи.

– Матвеев, Иван Палыч. Я однополчанин Василия Платоновича, – представился он, потом помолчал и добавил: – Был однополчанин.

А потом был долгий разговор, уходящий в ночь. Ивану Палычу удалось выбраться из той роковой бойни, в которой погиб отец. Когда их отряд накрыли со всех сторон, фашисты ходили и всех добивали в упор. Как так получилось, что Иван Палыч остался жив, непонятно. Нашли его сельчане из партизанского отряда. Потом долго укрывали по избам, на ноги поставили. Иван Палыч жил по погребам, пока ситуация на фронте не переломилась. Потом еще повоевать пришлось, потом по госпиталям. А когда и рука уже подниматься не смогла, и правый глаз почти полностью ослеп, списали его окончательно.

– Доктор мне сказал: давай, Иван Палыч, домой, отвоевался. – Он шумно отхлебнул чай из большой кружки вприкуску с пряниками, которые сам же и достал из вещмешка. – Я, по правде сказать, устал уже воевать, и возраст не тот, и здоровье. Не чаю, когда все закончится.

Семья у Ивана Палыча жила где-то в дальнем Подмосковье. От них не было никаких вестей, написал соседям – тоже тишина.

– Буду искать, – вздохнул он.

Иван Палыч тогда прожил у них почти неделю. Одной левой рукой рисовал акварели и пил крепко заваренный горький чай. Егор помнил, как подолгу вечером они засиживались с ним в кабинете отца и спорили о будущем и прошлом. Иван Палыч рассказывал о событиях на фронте, и Егора тогда накрывало чувство вины. Почему он тогда в сорок первом не пошел в ополчение с отцом? Почему не добился отправки на фронт? Были же среди его знакомых пацаны, которые рванули на фронт без всяких документов, и у них получилось!

– Не отчаивайся, Егор Васильич. У каждого дорога своя, – успокаивал его Иван Палыч. – Судьба каждому готовит свое испытание, не каждому воевать с ружьем. У иного битва внутри такая разгорается, что небу жарко бывает. Не кори себя, делай, что делаешь.

Тогда Егор еще искал смысл жизни. Разговоры о предназначении человека были ему важны.

– Вот это и есть главное – понять, что делать-то нужно.

– Мы в Прикарпатье одну деревню отбивали. Засада у нас была в библиотеке. Вот представь – шум, гам, беготня. Там раненые стонут, сестры им гнойные раны перевязывают. Тут пушки грохочут. Давили мы фашиста, как таракана. У нас многие тогда озверели. Не веришь, реально озверели! И я их понимал, сам едва держался. Войне уже четыре года. Сколько крови, сколько друзей-товарищей положили. Был у нас там Сема-чудной. Чудной! Правда, правда! У него под Брянском вся семья сгорела. Думаешь, ему каково? Вот он воюет до победы. А на хрена ему эта победа, если не для чего?! И вот мы лежим с ним в развалинах, ждем команды для нашего пулеметного расчета. А нет ее и нет. Война – это, чтобы ты знал, не беготня по полям. Иногда сутки лежать приходится. Лежишь и ждешь. То ли победы, то ли беды. Вот мы и ждем команды. Окна разбиты, стены разрушены, под ногами штукатурка, писательские портреты порванные, книжки растрепанные. Под рукой у меня лежит синяя обложка. Кант! Тот, который Иммануил. Поднял ее Сеня и от нечего делать стал читать.

Иван Палыч отложил кисточку и краски, наклонился и залез в свой мешок. Достал потрепанную книжку в коленкоровом переплете:

– Не поверишь, вот я ее с тех пор с собой таскаю, не дал ему выкинуть. Закладки делаю. Так вот, открывает он наобум и читает вслух, чтобы бойцов как-то раззадорить.

Он аккуратно, чтобы не рассыпались листки, открыл на нужной странице и прочитал:

– «Так приблизительно мог бы воззвать Творец к человеку: „Я наделил тебя склонностью к добру. Твое дело развить его. И, таким образом, твое собственное счастье и несчастье зависит от тебя самого“»[42].

Это «наделил тебя склонностью к добру» стало для Егора чем-то вроде опоры во многих делах. После окончания института он уже точно знал, что пойдет в школу работать. Где же еще эту склонность к добру применить, если она в самом деле каждому дана? Пошел попробовать, а вот уже почти десять лет пролетели. С детьми у него отношения складывались хорошо, а вот со старшими коллегами случались разногласия.

– Вы, Егор Васильевич, с детьми панибратства не позволяйте, – укоряла его директор школы Вера Вениаминовна Мухина. – Вы все-таки взрослый человек, а с детьми держитесь как приятель, разве это достойно советского педагога?

– А разве не должен быть учитель другом и наставником? – пытался парировать Егор.

– Друзья у них в классе, за школьной партой. Наставник – человек высоких идеалов, пример для подростков. А если высоких, то спускаться на уровень школьников недопустимо!

– Но чем определяется высота идеалов? – не унимался Егор.

– Нравственными установками и решением партийных задач! – кричала «Муха» и нервно трясла указательным пальцем, направленным в небо. – На следующий педсовет, в пятницу, принесите свой отчет о работе!

Но на следующем