Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

ополчение с той и с другой стороны. Карлос почти не бывал дома, а я потихоньку чахла от неопределенности, с тоской глядя на дверь своей комнаты. Полыхали монастыри и церкви, народные клубы и штаб-квартиры профсоюзов, политики обвиняли друг друга в нагнетании хаоса и неспособности восстановить порядок. Политики всегда обвиняют друг друга, и это всегда приводит в отчаяние. К началу лета накал страстей немного стих. Мне стало казаться, что теперь Карлос в большей безопасности, поэтому наступление июля и ночной кошмар застали меня врасплох.

Мне снилось, что я в ночной рубашке иду по крыше, чувствуя босыми ногами приятную шероховатость черепицы. Ощутив щекой тепло, я заметила, что держу в руке факел. Я была на крыше Дома с семью трубами. Неужели призрак Елены – это я? Что я пытаюсь сказать самой себе? Я взглянула на вытянутый палец свободной руки, указывающий так далеко, что было непонятно, на что он указывает. Напрягшись, я перенеслась в ту сторону и оказалась в Университетском городке. Обессиленная, я лежала на разорванных и простреленных книгах, вокруг было пусто и безжизненно. В глухой тишине я ощущала присутствие смерти.

Рядом шевельнулся темный силуэт. Огромный, угольно-черный, с пылающими зелеными глазами. Это был бык, он подошел ко мне и начал ласкаться, пытаясь разбудить.

Я проснулась и осознала, что кричу. Oґдин злобно шипел в пустоту. В следующее мгновение я поняла, что весь пансион вопит на разные голоса. Кричала даже пара из Бадахоса, остановившаяся у нас на неделю. Я надела халат и вышла в коридор. Из дверей выглядывали напуганные постояльцы. Последней появилась тетя Пака – с распущенными волосами, но все такая же аристократичная.

– Ангустиас, подай всем какао, – распорядилась она. – Я должна разъяснить, что происходит.

Когда какао немного успокоило всех, тетя объявила, что духи так сильно хотели о чем-то предупредить ее, что видение захватило весь дом и всем привиделся один и тот же кошмар. Я наткнулась на взгляд Карлоса – он пристально смотрел на меня, чего не случалось с момента моего возвращения.

Спустя какое-то время постояльцы разошлись по комнатам. Карлос последовал за мной и встал в дверях. Я боялась, что он снова возьмет меня за руку, а я так и не решила, что ему ответить.

– Что ты об этом думаешь? – спросил он.

– Не знаю, а ты? – Голос прозвучал спокойно, хотя внутри я вся дрожала.

– Я врач, человек науки. Вот и хочу послушать тебя, ты ведь ближе… – он запнулся, подбирая слово, – к литературе.

Я поняла, что он смирился с моим отказом, сдался и теперь пытается выстроить со мной отношения другого рода. И тут я разозлилась настолько, что вплотную подступила к нему. Глаза у Карлоса удивленно расширились, однако он не сдвинулся с места. От его близости по спине у меня пробежали мурашки, и я уже совсем готова была его поцеловать, но знакомый идиотский страх снова накрыл меня и я поспешно отошла в угол комнаты, где в кресле лежал Один. С моих губ слетело “Спокойной ночи”. И я улыбнулась. Улыбка была совершенно неуместна, но я ничего не могла с собой поделать.

– Спокойной ночи, – бесстрастно ответил Карлос.

Я закрыла дверь и легла, но так и не смогла уснуть. Вева спросила меня, чего я хочу от Карлоса. Теперь я знала. Я хотела, чтобы мне передался его талант сочувствия.

Вскоре состоялась наша последняя встреча с Лоркой. Он хотел увидеться, договорились встретиться в кафе “Гранха дель энар”. Поэт заметно нервничал, сказал, что мечтает вернуться в Гранаду и оказаться подальше от того, что назревает в Мадриде. О недавней моде демонстрировать свои политические взгляды при помощи приветствия он отозвался так:

– Одни вскидывают ладонь, другие кулак, а я предпочитаю обниматься. – И рассмеялся. – Мне и самому случалось поднять кулак, но я против всего, что разобщает людей.

– Я тоже. Уж точно людей, которых я люблю.

– Поэтому я так хотел повидаться с тобой перед отъездом. Я не знаю, когда вернусь. Если обстановка в Мадриде не изменится, я уеду в Кадис, а оттуда уплыву в Америку.

Взгляд Лорки на миг омрачился, поэт помолчал, но тут же к нему вернулась привычная веселость и он рассказал, что слышал новый гимн фалангистов, “Лицом к солнцу”, и думает, что они прислушались к совету, который он дал им тогда в “Веселом ките”.

– Они использовали при сочинении гимна дадаистский метод. – Глаза Лорки лукаво блеснули.

– Если честно, я тогда не вслушивалась в текст.

– Не то чтобы в нем много смысла, но в некоторых строках я узнал руку Фощаґ, Ридруэхо и Санчеса Масаса[89], это как минимум, – рассмеялся Лорка.

А затем спросил, нет ли вестей от Лунного Луча. Последнее, что я знала о нашем друге, – что он обедал вместе с Вевой, Лолитой и Милитой в Севилье.

– Ты не могла бы передать это ему, а он пусть отдаст издателю Хосе Бергамину[90]. – Лорка с видом шпиона из кинофильма протянул мне пакет. – Не знаю, увидимся ли мы с ним до отъезда. Я заходил в издательство, но Бергамина не застал. А ждать я больше не могу.

– Что это? – Меня разбирало любопытство.

– Рукопись. Стихи. Бергамин обещал опубликовать их у себя журнале “Крус и райя”[91], но надо было слегка доработать, а ты знаешь, до чего я медлителен. В общем, все сроки прошли, я уезжаю, а в кабинете ни Бергамина, ни секретарши. По правде говоря, я всех друзей завалил своей писаниной.

Если Федерико просит друзей заняться его делами, значит, дело серьезное. Но в тот момент я впала в эйфорию – ведь великий поэт считает меня другом и доверяет мне свою рукопись. Жизнь – это череда эгоистичных мыслей, мешающих нам услышать сигнал тревоги.

– А название уже есть?

– Про себя я долго называл этот цикл “Введением в смерть”. Не делай такое лицо, я передумал. Теперь это “Поэт в Нью-Йорке”.

Я часто вспоминала, как мы тогда простились. Мне показалось, что он задержал меня в объятиях чуть дольше обычного, а потом провожал взглядом, по-мальчишески улыбаясь. Галстук-бабочка съехал набок. Я пыталась припомнить, какого он был цвета, но в памяти лишь черно-белые картинки. Прощания всегда черно-белые.

Сердце трепетало у меня в горле, когда я неслась в пансион с рукописью – так не терпелось прочитать. Сначала я проглотила все на одном дыхании, потом прочла еще раз, не спеша. Книга не походила на другие известные мне произведения Лорки, поэт словно затаился среди стихов, как ребенок, играющий в прятки. В этих стихах он был какой-то другой. Я даже могла бы подумать, что их написал