Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

не он, если бы не хорошо знакомый мне почерк. Несколько строк из второго или третьего стихотворения, озаглавленного “История и круговорот трех друзей”[92], пронзили меня такой болью, что я запомнила их наизусть.

У меня горело лицо, в глазах стояли слезы, когда я вчитывалась в затейливые слова и сложные метафоры Лорки. Я даже не замечала, что оставила дверь открытой и что на пороге, привалившись к косяку, стоит Карлос и наблюдает за мной. Я вздрогнула, когда он кашлянул.

– Прости, – извинился он, – я не хотел мешать.

– Ты не мешаешь, наоборот. Заходи, почитаем вместе.

– Что это?

Карлос сел на кровать, и я принялась передавать ему листы, наблюдая за выражением его лица. Оно было прекрасно. Мы впервые читали вместе. Я испытывала неведомое до тех пор наслаждение – я сдерживала свое тело, сковав его стихами Лорки, я говорила себе, что такое мгновение, возможно, никогда больше не повторится. Казалось, Карлос потрясен не меньше моего.

В тот же вечер мне позвонил Лунный Луч и сказал, что говорил с Федерико по телефону и узнал, что рукопись для издателя Бергамина у меня. Он назначил мне встречу через несколько дней, чтобы я передала ему стихи, которые мы с Карлосом читали вместе, читали по-настоящему, погружаясь в строфы Лорки, запоминая их. Чтение стихов настолько нас сблизило, что за ужином мы переглядывались, будто тайные любовники, стараясь не выдать переполнявшие нас эмоции. Это было прекрасно, ново, необычно. И обжигающе.

Очередная встреча с Графом-Герцогом произошла на следующий день после убийства Хосе Кальво Сотело[93]. В Национальной библиотеке и читатели, и сотрудники ни о чем другом и не говорили. Раньше я почти не слышала разговоров о политике в наших коридорах. Среди моих коллег одни сочувствовали правительству Народного фронта, другие – Испанской конфедерации правых, были священники, монархисты, были и те, кого текущая политическая ситуация волновала не больше избирательной кампании какого-нибудь древнеримского трибуна, поэтому я удивилась, что люди шепчутся, обсуждая политическое убийство.

Граф-Герцог, склонившись, внимательно разглядывал инкунабулу в стеклянной витрине. Я и забыла, насколько он высок ростом. Пока он выпрямлялся, мое первоначальное намерение сказать какую-нибудь дерзость переродилось в смутное желание сбежать куда подальше. Только я ускорила шаг, чтобы так и поступить, как его голос сковал меня:

– Сеньорита Вальехо, вот так случай! Вас всегда встретишь в самом интересном месте.

Вдавив пятки в пол, я застыла на месте, сделала глубокий вдох и обернулась:

– Что бы вы ни затеяли, у вас ничего не получится.

– Помилуйте, я разочарован. – Граф-Герцог улыбнулся, обнажая зубы в хищной улыбке. – Не ожидал от вас столь примитивного хода мыслей.

– Примитивного? – Я повысила голос, и некоторые посетители с осуждением посмотрели на меня.

– Неважно, что затеваю я, лучше спросите себя, что затевается там, на улицах. – Граф-Герцог поднял палец, указывая в неопределенном направлении.

– И что же?

– Я удивлен, что вы, с вашим живым умом, не чуете приближения бури.

По телу пробежала дрожь. Что известно обо мне этому человеку? Мы и виделись-то всего три раза.

– Мы что-нибудь придумаем. – Я сжала губы.

– Против принципа “око за око” никто еще ничего не придумал.

– Что вы хотите сказать?

– Мы с вами были бы отличной командой, потому что на самом деле мы хотим одного: чтобы историческое достояние хранилось в надежном месте. Разумеется, представления, которые вам внушает этот манерный персонаж, называющий себя Лунным Лучом, отличаются от моих. Но мы могли бы попытаться понять друг друга, прояви вы некоторую гибкость.

Ах вот оно что. Граф-Герцог узнал, что я вхожу в Невидимую библиотеку. Не ревность ли я слышу в его голосе? Интересно, за что его оттуда исключили? За торговлю редкими изданиями? Может, он хочет, чтобы и меня исключили? Было бы забавно, если бы меня не замутило от мысли об этом.

– Что вы понимаете под “надежным местом”? – Иногда любопытство сильнее отвращения.

– Надежные руки. То есть подальше от этих тупоголовых животных, способных в любой момент учинить любой акт вандализма, не понимающих, что литература и искусство свободны. А если спасение дорогого нашему сердцу наследия, – он обвел библиотеку широким жестом, – от бессовестных варваров одновременно приносит некоторую прибыль, разве это не прекрасно?

– Речь о том, чтобы распродать всю библиотеку?

Мое негодование лишь позабавило Графа-Герцога. Мы медленно шли по коридору, и своим единственным глазом он нахально изучал каталожные карточки у меня в руках. Заметив это, я прижала их к груди. Граф-Герцог разочарованно хмыкнул и рассмеялся:

– Я говорю об образованных людях, ценящих то же, что и мы, а следовательно, готовых об этом позаботиться. И нет, речь не обо всей библиотеке.

– По какому праву? Кто уполномочил вас распоряжаться культурой целой страны?

– Можно подумать, эту страну когда-нибудь заботила ее культура! – воскликнул Граф-Герцог, но шепотом, еле слышным в библиотечном коридоре. – Разве власть имущие когда-нибудь заботились о книгах? А по-вашему, оборванцы будут относиться к ним иначе? Вы знали, что лет десять назад клуатр, зал заседаний капитула и трапезная монастыря Санта-Марина-ла-Реаль в Сеговии были проданы миллионеру Уильяму Рэндольфу Херсту, который разобрал их, положил в одиннадцать тысяч ящиков и перевез в Соединенные Штаты? И что то же самое произошло с картезианским монастырем в Мирафлоресе и церковью Святого Викентия во Фриасе? Или что во времена его христианнейшего величества дона Альфонса XIII упомянутый миллионер на законных основаниях купил решетку XVIII века, ограждавшую хоры в соборе Вальядолида, по цене в одну песету пятнадцать сентимов за килограмм железа? Вы знаете, почему боґльшая часть великих книжных сокровищ находится в частных руках? Вы думаете, что по моей вине и по вине таких, как я? Когда владельцы предлагали эти сокровища правительству, те всегда отказывались – мол, у них нет средств на книги, а потом спускали эти средства на пустяки. Мы были самой могущественной нацией в мире, но собственное невежество ввергло нас в хаос.

– Вы говорите точь-в-точь как старики из моего пансиона.

– Потому что старость мудра.

Повисла пауза, которую я нарушила, не справившись с раздражением и любопытством:

– Что вам от меня нужно?

– Уважение, полагаю.

– Не уверена, что вы его когда-нибудь заслужите, и не понимаю, зачем оно вам.

– Я тоже не уверен. Должен сказать, я считаю вас принципиальной, неподкупной, а таких людей уже почти не осталось, – людей, верящих в правое дело и готовых идти до конца. Пожалуй, я завидую вашей твердости, неизменности убеждений, в то время как мир вот-вот рухнет. Мне хотелось бы, чтобы вы меня поняли. (На мгновение мне почудилось в Графе-Герцоге что-то человеческое.) Я мог бы спекулировать произведениями искусства, что гораздо выгоднее, но я так люблю