Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

перешли на службу Бургосскому правительству[96], причиняли почти физическую боль. В своем письме отцу я была неискренна, но так я лишь пыталась защитить его – как поступают все дети. И я не могла признаться папе, что сейчас только любовь спасает меня.

Однажды нам сообщили, что в Национальной библиотеке вместо Мигеля Артигаса будет управляющая комиссия с Томасом Наварро Томасом[97] во главе. Я познакомилась с ним еще в университете, где он преподавал. Наварро Томас был уроженцем Ла-Манчи, как и я, его семья жила в Ла-Роде в провинции Альбасете. Это много значило для меня и отчасти успокаивало, но в глазах других сотрудников библиотеки читалось сомнение.

Пошли слухи, что по ночам арестовывают сторонников правых и священников, а многие из моих коллег относились к двум этим категориям. При встрече с ними мы отводили глаза, словно видели живых мертвецов. Я понимала, что так нельзя, что, пряча взгляд, я словно ставлю на этом человеке метку, но ничего не могла с собой поделать. Мои глаза просто избегали смотреть на них, как раньше избегали смотреть на призрак Елены в “Лицеуме”. Я задавалась вопросом, а не под подозрением ли я сама, и что людям известно о моем отце и его политических связях, и кто в случае чего окажет большее влияние на мою судьбу – отец или Лолита с мужем, принадлежавшие, кажется, к противоположному лагерю. Хорошо, что я в библиотеке совсем недавно, тут почти никто ничего обо мне не знает, но иногда я просыпалась среди ночи с мыслью, что кто-нибудь вспомнит, как опальный Мигель Артигас подписывал мне разрешения отсрочить выход на работу.

Ко всему прочему, многие из тех, кто боялся случайных проверок на улице, решили, что в Национальной библиотеке безопасно. Читальный зал, раньше полупустой, теперь был всегда забит, люди сидели тут от рассвета до заката. Мне хотелось сказать им, что я вовсе не чувствую себя в безопасности в библиотеке, но было жаль их, как мне всегда жалко зверей в парке Ретиро, запертых в клетках.

А вскоре Мадрид начали бомбить. Вроде бы немецкие самолеты специально проектировали так, чтобы производили страшный шум, вызывая общую панику. Что ж, решение оказалось эффективным – одни от страха кляли все и вся, другие тайком молились.

По пути на работу я нередко встречала зарубежных писателей и журналистов – очевидно, склонных к самоубийству, – привлеченных войной. Они находили невероятно романтичным, что испанцы убивают друг друга. Я хотела бы ненавидеть их так же, как ненавидела пилотов смертоносных самолетов, которые неизменно представлялись мне белокурыми иноземцами, но ненавидеть журналистов не получалось – они напоминали мне о беззаботных мирных днях. Иностранцы облюбовали отель “Флорида” на площади Кальяо, курили американские сигареты и по-английски проклинали мадридскую жару. Глядя на них, я думала, что даже под бомбами можно сохранять легкое отношение к жизни, которое я полностью растеряла.

От иностранных журналистов я и узнала, что мои родные края теперь во власти мятежников. Журналисты обсуждали новость так, словно речь шла о шахматной партии, но теперь папа и брат могли спокойно спать по ночам, и я испытала облегчение. Я надеялась, что книги, которые я отвезла домой и которые могли быть в списке (Лунный Луч еще не дал мне его), не создадут моим родным проблем.

Позже, когда мир окончательно изменится, папа расскажет, что Аделу схватили и несколько дней пытали и насиловали, прежде чем расстрелять. Остальным повезло больше – их в первую же ночь расстреляли у кладбищенской стены. Забрали и некоторых из тех, кто не участвовал в нападениях на поместья. Папа сожалел, что не сумел защитить одну из работниц, вставших между ним и головорезами Аделы в начале войны, девушка попросту исчезла.

Истерзанный, обнаженный труп Аделы неделю висел на дереве всем в назидание. Папа не мог стереть из памяти разбитое лицо и распахнутые глаза этой красивой девушки, ставшей пищей для птиц.

Государственный переворот запустил революционные процессы на территориях, сохранивших верность Республике. Коммунисты и анархисты почувствовали, что им дали зеленый свет, и принялись изымать частную собственность, особенно принадлежащую церкви и аристократам. Если Ангустиас не приносила новостей с улицы, я узнавала их от библиотекарей. Большинство из них и пальцем бы не пошевелили ради Республики, но пожертвовали бы жизнью ради редкого издания. Когда кто-нибудь сообщал о гибели очередной частной библиотеки, повисало долгое молчание. Предметы, составлявшие художественное и книжное богатство Испании и находившиеся в частных руках, были под угрозой, как и говорил Граф-Герцог. Списка, который помог бы защитить книги от фашистов, так и не было, но и укрыть книги от варваров-республиканцев я тоже не могла. Беспомощность разъедала душу.

От Лунного Луча вообще не поступало никаких вестей, а ведь он обещал разыскать Лорку, Лолиту и Веву. Хотя лучше неведение, чем ужасные новости, и все мы предпочитали неведение, даже если подозревали худшее. Многие библиотекари имели связи с церковью, и они стали постепенно исчезать. Мы молчали и об этом, боялись, что наши страшные догадки подтвердятся.

Однажды утром пришло сообщение, что правительство, прислушавшись к мнению Альянса антифашистской интеллигенции, создало Комитет по изъятию и охране художественного достояния. Нам без церемоний (признанных буржуазным пережитком) представили Марию Тересу Леон, которую я уже знала по “Лицеуму”, и других деятелей нового Комитета. Среди них был и Лунный Луч, участвовавший в его создании. Он держался на заднем плане, хотя был важнейшей фигурой, а для меня – тем спасательным кругом, за который хватаешься при крушении.

Нам рассказали, что цель Комитета – от имени государства изымать и сохранять исторические и художественные ценности, которые могут погибнуть в ходе войны, пусть правительство Республики еще и не объявило военного положения (это произойдет только в 1939 году). Власти намеревались собрать произведения искусства и целые библиотеки, обозначить архитектурные шедевры. Именно это делала и Невидимая библиотека, но хаотично и тайно. Безусловно, идея принадлежала Лунному Лучу. Управляющая комиссия Национальной библиотеки перешла под начало Комитета по охране, и таким образом все сотрудники оказывались у него в подчинении. С этого момента и до окончания войны нам была поручена миссия спасения испанской культуры. Мы стали Стражами книг. Меня охватила радостная надежда, хотя многие коллеги отнеслись к затее недоверчиво.

Я хотела подойти к Лунному Лучу, но члены Комитета очень спешили. Им надо посетить и другие учреждения.

Я возвращалась в свой отдел, когда на лестнице спиной ощутила его присутствие.

– Кажется, мы знакомы, – лукаво сказал он.

Пока я соображала, что ответить, он взял мою руку и поцеловал, хотя подобный жест нынче мог навлечь неприятности. Я почувствовала, как в