Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

как обычно, дамы выводят своих собачек, а парочки прогуливаются, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не взяться за руки. Казалось, жизнь спокойна и безмятежна, но это было кажущееся спокойствие. Неужели ни у кого не было родственников в тех местах, с которыми оборвалась связь?

Посреди этой тревожной безмятежности, этой радости, с какой люди разбирали выдаваемое оружие, я договорилась о встрече с Лунным Лучом, чтобы наконец отдать рукопись Лорки, и в тот же день мы случайно столкнулись в Национальной библиотеке. Произошло это в одном из помещений, куда читателям вход воспрещен, и было похоже, что Лунный Луч там не впервые.

– Не красней, – сказал он, не успев поздороваться, – сейчас трудно не потерять голову.

Я постеснялась обнять его. Какая радость встретить родственную душу в такие тревожные дни. Я скованно спросила, как он вошел. Лунный Луч ответил, что у книгочеев свои секреты, и подмигнул.

– Хотел убедиться, что с тобой все хорошо. Вева и твоя тетя в Севилье, и ты наверняка места себе не находишь.

Я слушала, но не слышала. Мысли мои занимал Граф-Герцог, ведь он тоже может проникнуть сквозь прорехи в библиотечной системе безопасности, особенно сейчас, когда часть сотрудников в отпуске и находится за пределами Мадрида.

– Метафизика, у них есть список, – сказал Лунный Луч устало. – У мятежников есть список книг, они обходят дом за домом, библиотеку за библиотекой и забирают эти книги, чтобы уничтожить. Тех, кто сопротивляется, убивают.

Я представила себе, как солдаты смерти убивают стражей книг, как тома, вырванные из рук, летят в костер, а пламя раздувает дьявол с трезубцем. Я не узнала собственный голос, когда спросила:

– Он у вас есть?

– Скоро будет.

– Мне он нужен.

В молчании Лунного Луча читалось удивление. Но моя роль в Невидимой библиотеке определилась.

– Хорошо. Как только получу список, передам его тебе.

– О Лорке известно что-нибудь?

– Он в Гранаде, – с пугающим спокойствием ответил Лунный Луч. – Я попытаюсь устроить, чтобы его вытащили оттуда и отправили в Мексику или Аргентину как можно скорее. Не волнуйся.

Трудно было последовать этому совету, видя беспокойство, скрывающееся за показной бесстрастностью.

– Я не волнуюсь, – соврала я.

– Идиот, он считает себя бессмертным, ничего не принимает всерьез. – В голосе Лунного Луча прозвучали тревога и нежность.

– Он и есть бессмертный, – ответила я.

– С ним ничего не случится. – Лунный Луч словно уговаривал сам себя. – Я разузнаю о твоей тете и о сеньорите Вильяр. Не нужно меня недооценивать, – он улыбнулся, – у меня глаза повсюду, щупальца в каждом городе и в каждой деревне, друзья даже в котлах преисподней.

Лунный Луч оказался единственным, на кого я могла положиться в те дни, сколь невероятные, столь и ужасные. В тот день он не застал Бергамина и оставил записку, что зайдет назавтра. Эту записку Хосе Бергамин долгие годы считал последней весточкой от самого Лорки. Рукопись не была опубликована до 1941 года, и некоторые позже сочли ее подделкой, даже Бергамину приписывали авторство стихов, которые я не хотела запоминать, но они, к несчастью, впечатались в память.

В Национальной библиотеке царила атмосфера недоверия. Среди сотрудников было немало священников и монархистов, но были и члены профсоюзов, и сторонники левых сил, и даже несколько фалангистов, которые, пока их партию не запретили, ходили по коридорам с тем же уверенным видом, что и мой отец. В те дни мы постоянно улыбались друг другу, но эти улыбки предвещали конфликт, сдетонировавший, как бесшумная бомба, когда мы узнали, что многие находившиеся в отпуске коллеги поддержали мятежников. Среди них был и наш директор Мигель Артигас.

Однажды вечером, когда я пожаловалась на ужасную атмосферу на работе, тетя Пака снова заговорила о том, что мы несемся прямо в ад и что духи еще с 1930 года предвещали войну.

– Но я уже знаю, кто победитель, – заявила тетя. – Единственное, что нам нужно будет сделать, это перейти на его сторону, когда настанет пора.

Несмотря на излучаемую уверенность, перед сном она выпила три стопки анисовки.

Власти убеждали нас, что переворот провалился, в то время как было очевидно, что много где он восторжествовал. Меня переполняли злость и страх. Жара в те дни стояла удушающая. Мы задыхались от раскаленного воздуха, словно вырывавшегося из кипящего котла, все в пансионе спали, распахнув двери в свои комнаты.

Однажды, не выдержав духоты, я как была, в ночной рубашке из тонкого хлопка, отправилась призраком бродить по дому. Проходя мимо комнаты Карлоса, я увидела, что он сидит за столом, склонившись над книгой при свете лишь одинокой свечи.

– Глаза испортишь, – пробормотала я.

Он оглянулся и замер, и только в этот момент я сообразила, что на мне лишь тонкая сорочка. Но стесняться было уже неуместно. Все мысли о том, что Карлос мне не пара, в одно мгновение испарились. Мне хватало решимости спасать книги, я не собиралась отступать и теперь. До этой минуты я мнила себя дамбой, сдерживающей невежество, но на самом деле я сдерживала себя. Не зря все внутри меня бунтовало. Как я могла не понимать этого раньше? Теперь я знала, чего хочу.

– Простудишься, – сказал Карлос.

– В такую жару?

Я вошла в комнату, и он испуганно заерзал на стуле. Мне вдруг вспомнились призраки из моих любимых легенд Беккера. Я – неупокоенная душа. Я – Елена из Дома с семью трубами. Я – воплотившаяся невидимка. Я опустилась на колени подле Карлоса и обняла его. Он не сразу осмелился дотронуться до меня, но вот его пальцы нежно коснулись моей шеи.

– Я не понимаю, чего ты хочешь.

Но он понимал.

– Я хочу провести с тобой хотя бы одну ночь, прежде чем мир обрушится, – сказала я.

Он потянул меня, поднимая. В его глазах читалось удивление, но руки уже действовали.

Может, я насмотрелась гравюр и рисунков мучеников в наших инкунабулах, но в тот момент я видела себя искалеченной, обезглавленной, сожженной ради книг. Я – мученица Национальной библиотеки. Но эти зловещие картины лишь сильнее раздували пожар внутри меня. Если нам предстоят страдания, то пусть у нас будет хотя бы одна ночь любви. Барышня из хорошей семьи и Дон Безродный – хорошая пара для времени, когда рушится мир.

Все вокруг сделалось каким-то странным. Окно в комнате было крохотным, но в нем сиял месяц, похожий на охотничий лук. Не знаю, почему мне запомнился этот месяц в черном квадрате окна, но я вижу именно его, когда вспоминаю ищущие, жадные губы Карлоса, прикосновения его рук и губ; весь мир свелся только к месяцу за окном, губам Карлоса и моим стонам.

– Я надеяться не смел, –