Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

Первые слова, с которыми она обратилась ко мне в тот вечер, были:

– Ты видела Хуана? Он уходит во флот. Стал таким красавцем.

Избегая моего взгляда, она рассматривала тени на занавесках. Я ответила, что знаю. Сказала, что удивилась, обнаружив взрослого мужчину, а не малыша, гоняющего кур. Что глаза у него синие, как море, и что хотя он вытянулся, но сохранил детскую непосредственность, и что мы вырастили в наших засушливых краях человека-амфибию.

Когда я опомнилась и взглянула на маму, она с улыбкой смотрела на меня, затерявшись среди подушек. Сердце у меня сжалось. К этому времени я могла переносить ее с места на место, потому что весила она, как осенний лист, и все-таки в тот момент мама показалась мне красивой как никогда.

– Как прекрасно море, когда ты жив, правда, дочка? – мягко произнесла она.

Я не сразу нашлась с ответом, никогда еще мама не смотрела на меня так прямо и не называла дочкой. Я не сразу поняла, что она не видит меня, что глаза ее погасли. На лице застыла улыбка. Она казалась счастливой. Возможно, то был единственный раз, когда я видела маму счастливой. Потом я часто думала, не произнесла ли она последние слова, уже умерев.

На похоронах были все: папа, братья, семья Фелипе, сам Фелипе, приехавший из Саламанки, тетя Лолита с мужем (он привез ее, а сам уехал в дешевую гостиницу). Я печалилась, но вместе с тем чувствовала себя освобожденной и мучилась от этого. Папа сидел на лавке на мужской стороне церкви и смотрел в никуда. Братья едва сдерживались, чтобы не разрыдаться. А тетя Лолита рядом со мной рыдала без остановки и так яростно крутила перстень с жемчужиной, что я опасалась – не оторвет ли себе палец.

Церемония была скромной, но на нее собралась вся деревня. Мне пришлось принимать соболезнования от целой толпы людей, я нервничала и забывала имена даже тех, кого знала. Фелипе поддерживал меня, как и полагается жениху, будто и не получал моей открытки. Он и словом о ней не обмолвился, пока все не разошлись, и лишь тогда сказал:

– Насколько я понимаю, ты не собираешься замуж.

– Нет.

– Ты по-прежнему читаешь стихи и смотришь на звезды.

В словах Фелипе слышался не упрек, а печаль. Мне стало очень грустно, я сняла с пальца кольцо с гранатом, но Фелипе зажал мою ладонь и покачал головой.

– Не нужно мне было носить его.

– Оставь его и вспоминай меня иногда.

Я кивнула и не стала спрашивать, было ли то его неприятное письмо способом ускорить наш разрыв или он уступил давлению отца, требовавшего поставить меня на место. Я не хотела этого знать. Кого любят, не судят.

После того как Фелипе уехал в Саламанку, я задержалась в деревне еще на пару недель. Папа погрузился в бесконечное молчание и не ругал меня за разрыв с женихом. Он только посмотрел на меня долгим взглядом и кивнул, поднося ко рту сигару.

Марселино уже заканчивал учебу и собирался скоро вернуться, он решил жить с отцом и управлять поместьем. Хуан отправлялся на корабль, а я могла продолжать свою жизнь. Но было нечто более сильное, чем желание сбежать, и оно удерживало меня дома. Тетя Лолита снова навестила нас незадолго до моего отъезда в Мадрид. В Севилье она успела повидать Веву и сообщила, что у нее все хорошо.

– Она сердится, что я не написала ей?

– Поначалу сердилась, но потом все поняла. Она же тебя знает.

После прогулки мы сели под оливой. Тетя крутила на пальце кольцо с жемчужиной, потом сняла его.

– Если честно, я вернулась, чтобы отдать его тебе. – Тетя вложила кольцо мне в руку. – Оно принадлежало твоей бабушке и должно быть твоим.

– Если бабушка оставила его тебе, оно твое, – сказала я, глядя на жемчужину.

– Я говорю не о своей матери, а о твоей бабушке по отцу. Это кольцо подарил мне твой отец.

Мы помолчали. Примерив кольцо, я вспомнила, как тетя Пака говорила, что папа любил другую, и все стало ясно. Эта семейная драгоценность объясняла, почему мама меня ненавидела, – я так походила на тетю Лолиту, что напоминала ей о папином прегрешении. Тетя Лолита была старше меня лишь на четырнадцать лет.

– Спасибо, – пробормотала я.

– Пытаясь поверить в Бога, я всякий раз представляла себе карающее божество. И если оно существует, то наказало меня за давний проступок неспособностью зачать. И вот теперь все изменилось.

Казалось, у тети с души свалился камень, о котором я даже не подозревала. Она положила одну руку себе на живот, а другую протянула мне. Мама говорила, что она растила нас обеих и это было будто кара библейская, – что ж, возможно, так оно и было. Я взглянула на Лолиту и на ее руку, указывающую, что наконец ей удалось зачать, и видела не тетю с моим кузеном во чреве, а свою мать и своего брата. Я не стала уточнять, так ли это. Мама, умирая, развязала узы лжи, которые опутывали ее жизнь, и освободила нас от своей злости и печали.

В тот день я не стала ничего спрашивать, раны еще не затянулись. Я хотела придержать свои вопросы, чтобы найти ответы не спеша, как того заслуживали обе мои матери, чтобы постепенно простить и отыскать в себе любовь. Если Лолита была не таким совершенством, как я всегда считала, мне понадобится время, чтобы принять это. Я представляла, как мы встретимся в следующий раз, какой вопрос я задам ей первым, но прежде пусть пройдет время, подготовит меня к правде. Взволнованная, я сняла с пальца гранатовое кольцо – пусть оно напоминает Лолите о ее обязательствах, как напоминало мне о моих.

– Возьми это кольцо в обмен на твое и обещай, что больше мы не расстанемся надолго, – сказала я, и Лолита с улыбкой кивнула.

– Мне хочется верить, что, уходя, она оставила мне последний подарок. Она всегда была щедрой.

Глава 10

Откуда мне было знать

Февраль 1936 года

Я вернулась в Мадрид, чтобы приступить к работе в Национальной библиотеке, в феврале 1936 года. Месяцы, проведенные в деревне, казались мне дурным сном, от которого я наконец просыпалась. Единственное, что омрачало мое возвращение, – отсутствие в Мадриде Вевы.

Багажа у меня почти не было, и я не сообщила тете