Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

Тут в кухню вошел Карлос и увидел в руках у Ангустиас книгу. Я улыбнулась и не отвела глаз, когда он взглянул на меня. Мы смотрели друг на друга, пока Ангустиас не захихикала, я смутилась, но сердце мое пело.

Приближался экзамен, и я с головой погрузилась в учебу. У Карлоса тоже было много работы, мы почти не виделись. Мне это шло на пользу, ничто не мешало думать о будущем. Меня мучила мысль, что я тратила время на пустяки, вместо того чтобы готовиться к конкурсу. В начале марта Фелипе собрался было приехать, но я отделалась от него, послав телеграмму. Он вроде бы смирился и отложил визит до того момента, когда я сдам экзамен, так что я не придала значения несвойственному Фелипе резкому тону, пока месяц спустя не получила от него письмо, в котором он спрашивал, что я собираюсь делать после экзамена.

От его ядовитых выражений, наверняка подсказанных отцом, веяло холодом. Он спрашивал, поженимся ли мы сразу или у меня есть еще какие-то планы, и тут же замечал, что, на его взгляд, жене юриста подобает заниматься лишь домом. Дескать, довольно уже изображать из себя эмансипе. Далее он сообщал, что раздумывал о моем круге общения, которым я так гордилась, – об артистах, всех этих извращенцах и масонках. О них он писал с особенным возмущением.

Думаю, в твоем случае это всего лишь капризы юности, но после свадьбы ты должна будешь разорвать всякие отношения с этими порочными людьми, ибо представителям нашего круга не подобает иметь подобные знакомства. Ты сможешь продолжать переписку с некоторыми поэтами, если захочешь (я понимаю твою склонность ко всякой лирике), но я разрешаю тебе обсуждать с ними только литературу. Нам нужно скорее определиться с планами на будущее и начать готовиться к свадьбе. Ты знаешь, что наши матери очень из-за нее волнуются, как свойственно женщинам.

Этот абзац показался мне особенно оскорбительным, я готова была обвинить проклятую книгу еще и в перерождении моего друга. Прежний Фелипе никогда не написал бы мне в таком тоне. Судя по всему, синяя рубаха, которую он носил по настоянию отца, отравила ему мозги.

Я рассердилась, как уличенный в проступке ребенок. Если бы я не рассказала о своей жизни, если бы хранила ее в тайне, как все эти годы, если бы не почувствовала глупое желание поделиться с Фелипе самыми дорогими мне мадридскими впечатлениями, он не написал бы этого письма. Кто этот незнакомец, что приказывает мне и оскорбляет? Я вышла из дома, купила открытку с фотографией трамваев на площади Пуэрта-дель-Соль и написала ответное послание так лаконично, как только сумела.

Нет – на все. Вижу, Саламанка убила твою душу. Моя душа – в Мадриде.

В более длинном письме я не смогла бы объяснить, что я еще только на пороге жизни и желаю жить, жить, пусть это и безответственно. Больше писем от Фелипе не было, и я утвердилась в мысли, что нам друг друга никогда не понять. Я ужасалась, думая, что и сама могла стать такой же нетерпимой, если бы в свое время не приехала в Мадрид. Как мало я понимала раньше и сколько поняла теперь! Мне даже стало жаль Фелипе. Втайне я надеялась, что моя открытка разорвет нашу помолвку и он вздохнет с облегчением. Я думала, что ему не захочется жениться на незнакомке, какой я стала для него к 1935 году.

И все-таки, видя, что время идет, а ответа нет, я испугалась сделанного. Почему мама не засыпает меня письмами, полными упреков? Почему папа не заявился в Мадрид, чтобы насильно увезти в деревню и препроводить к алтарю? Мы разорвали помолвку, а никому и дела нет? Или Фелипе ничего не сказал родным, как и я? Неужели нам не уйти от судьбы?

Уже несколько месяцев во всех газетах писали о предстоящем Втором международном библиотечном конгрессе, ожидались участники со всего мира. Секретарем оргкомитета назначили Хуану Капдевьелье.

– Мы обсудим модернизацию библиотек, народные библиотеки, образовательные миссии, – рассказывала она нам. – Также нужно добиться от политиков гарантий автономии библиотек и финансирования. Библиотекари не сторожа на складе, нам необходимы средства и образование.

Регистрация на конгресс стоила три песеты. Эстрельита решила пойти с нами, и мне пришлось одолжить нашей подруге платье, которое оказалось ей длинно, – Веву это забавляло.

– Так ты выглядишь вполне прилично, – заметила Вева.

– Иди в задницу, милая, – ответствовала Эстрельита.

Торжественное открытие состоялось двадцатого мая в актовом зале Центрального университета на улице Сан-Бернардо и отвлекло меня от подготовки к конкурсу и переживаний по поводу письма Фелипе.

Хосе Ортега-и-Гассет[78] открыл конгресс речью на французском языке, к которому Вева без конца придиралась. Он говорил об истории книги и о возникновении профессии библиотекаря. Его мысли о жизненном предназначении, о судьбе, дающей нам миссию и призывающей к ее исполнению, совпадали с тем, что я всегда думала о себе и своей страсти к книгам. Затем мы направились в отель “Палас” на первые заседания конгресса. По пути Эстрельита с Вевой смеялись надо мной.

– Жанна д’Арк спасает книги от англичан, – объявила Вева, подражая позе святой с картины Энгра[79].

Я скривилась, но промолчала, хотя меня удивляло, что Вева не замечает очевидного сходства между словами философа и принципами Невидимой библиотеки.

Когда мы покидали “Палас”, Эстрельита, как ни странно, была в столь же приподнятом настроении, что и мы с Вевой. Разумеется, конгресс ее нисколько не заинтересовал, Эстрельита все утро недоумевала, как это она всегда соглашается на все Вевины глупости, однако, выходя из туалета, она хитро улыбалась.

– Завтра устраивают вечеринку для некоторых участников. Как одна напыщенная особа сказала другой, сообщая по секрету адрес, “soirée[80] в честь иностранных библиофилов, прибывших на конгресс”. – Последние слова Эстрельита произнесла в нос.

– И где же она будет?

– В частном доме. Улица Диего-де-Леон, 10. Особняк некоего Роке Пидаля.

Вева взяла меня под руку. Помолчав, она решила:

– Мы пойдем.

– Думаешь, проскользнем?

– Я могу прикинуться француженкой, – заявила Эстрельита, – хотя все эти библиофилы сплошь извращенцы.

На следующий день мы попали в особняк Роке Пидаля и в его роскошную библиотеку. Эстрельита вошла стремительно и уверенно, как человек, который знает, куда идет, и никто не спросил, кто мы такие.

Внутри толпилась знать – впечатляющих размеров носы и надменно вздернутые подбородки, дорогие наряды, даже несколько лисьих горжеток, несмотря на месяц май. Много было и библиофилов и иностранных библиотекарей, вполне вписавшихся в обстановку испанского