Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

class="p1">– Не волнуйтесь за меня, – сказала наша подруга. – Я справлюсь. Надо прорыдаться, чтобы выскочила заноза из сердца. Если не выскочит, она меня отравит, но если выскочит, все пройдет. Дайте мне поплакать, и прежняя Эстрельита вернется.

Она сказала это так убежденно, что мы поверили. Через неделю Эстрельита вернулась на сцену в кабаре “Сатана” с новым номером, восторженно принятым публикой. К нашему удивлению, из текстов ее песен исчезло анархистское бунтарство, вместо него появилась безжалостная сатира, не щадившая никого. Правительство в ее куплетах представало сборищем ослов, озабоченных только сохранением собственных привилегий, социалисты – без толку носящимися по двору курами с отрубленными головами, анархисты выглядели не разумнее стаи саранчи. Оттого ли, что никто не понял до конца двойного смысла песни, оттого ли, что Эстрельита никого не забыла и всех разнесла в пух и прах, но “Куплеты про животных” приняли на ура. Эстрельита вернулась, и ни Вева, ни я не поняли, что заноза по-прежнему торчит у нее в сердце, – мы встретили нашу подругу с искренним облегчением.

Глава 9

Взять эту крепость

Ноябрь 1934 года

Хавьер Лассо де ла Вега и Мигель Артигас, директор Национальной библиотеки, приехали в Овьедо, чтобы оценить урон, нанесенный книжному собранию университета. И с сожалением констатировали, что оно полностью уничтожено. Повстанцы использовали библиотеку как пороховой склад, и кто знает, по чьей неосторожности она взлетела на воздух. Хуана Капдевьелье сказала тогда же, что Роке Пидаль, коллекционер и торговец книгами, состоящий в родстве с Рамоном Менендесом Пидалем, преподнес университету щедрый дар из собрания своей семьи.

– Да уж, дар. Сначала он зашел в кассу, – хмыкнул Лунный Луч.

Вернувшись из Астурии, он назначил нам встречу в кабаре “Касабланка”.

На нем, как всегда, был серый двубортный костюм в полоску, и он пил травяной чай, какой обычно заказывают дамы. Не верилось, что совсем недавно этот человек находился в центре беспорядков. Я вспомнила убитых братьев Эстрельиты, и мне стало неловко. Лунный Луч умел казаться далеким от любых катастроф, и меня это смущало.

Он рассказал, что коллекционер Роке Пидаль, называющий себя экс-маркизом с тех пор, как правительство отменило дворянские титулы, получил за свое пожертвование круглую сумму, которую считал, однако, символической. Роке Пидаль уверял, что был бы счастлив передать книги безвозмездно, но речь шла о собственности семьи, а он являлся лишь распорядителем[76]. Тут Лунный Луч заметил, что его чай остыл, и направился к барной стойке. Воспользовавшись тем, что мы остались наедине, Вева шепнула:

– Этот Роке не родственник ли Луиса Менендеса Пидаля, архитектора? Помнишь, на собрании Невидимой библиотеки, которое устраивала твоя тетя? Архитектор Банка Испании.

– Думаю, Роке Пидаль его племянник.

– Лунный Луч про это как будто забыл.

Когда Лунный Луч вернулся, Вева спросила, стоит ли волноваться из-за Роке Пидаля – вор он, как Граф-Герцог, или просто делец? Лунный Луч ответил, что нам достаточно знать о его существовании. И что ему принадлежат нескольких ценнейших книг, о которых мечтают библиофилы всего мира, в том числе уникальный экземпляр “Крика Мерлина” и рукопись “Песни о моем Сиде”, которую предыдущий владелец собирался продать Британскому музею при полном равнодушии испанских властей. Отчасти из любви к книгам, отчасти из желания пооригинальничать семья Пидаль заказала для рукописи ларец в форме средневекового замка, сделанный из потолочных балок первого здания церкви в Ковадонге[77]. Мне нестерпимо захотелось увидеть этот ларец.

– Я удивлен, что вы не слышали о Роке Пидале, – подытожил Лунный Луч. – Его ни с кем не перепутаешь, у него волосы такого рыжего цвета, какого и в природе-то не существует.

Наш мир раскалывался надвое, и аргументы каждой из сторон были очень просты. Что бы ни делали свои, они всегда правы, а что бы ни делали противники, они всегда не правы. Встречи левых интеллектуалов с фалангистами в “Веселом ките” сделались враждебными, и те и другие распевали “Куплеты о животных” Эстрельиты, адресуя их недругам, словно наша подруга критиковала только одну сторону.

В январе 1935 года вышла экранизация моей любимой книги “Четыре сестры”. Настоящее событие! Тем более что жизнь кандидата на должность библиотекаря очень скучна, всех развлечений – попадаться на глаза Карлосу да ходить на выступления Эстрельиты в кабаре. Я умоляла подруг пойти со мной в кино, и решающим, к моему удивлению, оказался довод, что это история про женщин и если мы не поддержим ее, то режиссеры перестанут снимать такие фильмы. Тетя попросила взять с собой Ангустиас, и я не смогла отказать. Много больше мне хотелось, чтобы желание пойти с нами изъявил Карлос, но он только кивнул нам на прощанье, не отрываясь от книги. Компания служанки удивила моих подруг, которые не знали, о чем с ней разговаривать. Когда мы вошли в простой и красивый холл кинотеатра “Прогресс”, я нервничала так, будто нас ждал экзамен.

Фильм поразил нас. Одри Хепберн была великолепна в роли Джо и с тех пор стала ассоциироваться у меня с этой героиней.

– Смотрите-ка, – сказала я после сеанса, – мы словно четыре сестры!

– А кто из нас кто? – спросила Вева.

Я смущенно пробормотала, что не знаю. Не хотелось признаваться, что я совсем не чувствую себя похожей на свою любимую Джо.

– К тому же они живут во время гражданской войны, а войны меняют людей, – заявила я.

– Нам гражданская война не грозит, – добавила Эстрельита. – Испанцы для войны слишком ленивы.

Мы рассмеялись. Ангустиас тоже, хотя явно и не понимала, что нас развеселило. Война пугала ее, а не забавляла. Но фильм произвел на нее впечатление. Уже в пансионе она сказала, что героини совсем как в жизни, помогают друг другу, а не как в некоторых фильмах, где женщины всегда соперничают.

– Они такие разные и больше похожи на подруг, чем на сестер. Женская дружба прекрасна, я знаю, о чем говорю, у меня тоже были в жизни подруги. Правда, не такие верные, как ваши.

Я растрогалась, а позже спросила Ангустиас, как у нее с чтением и не возьмется ли она за роман. Она с гордостью согласилась, и я дала ей свой экземпляр “Четырех сестер”:

– Если будет трудно, можешь меня спрашивать.

– Я почти все понимаю, спасибо дону Карлосу. Он учил меня читать по книгам стихов, а это самое сложное, потому что стихи говорят о том, что внутри, а не о том, что снаружи.

Порой слова Ангустиас поражали меня. Я смотрела на нее – массивная фигура, черты лица почти мужские, и все же она привлекательная. Наверное, это я изменилась,