Невидимая библиотека - Мария Сарагоса

Вева призналась, что мечтала, как мы будем вдвоем жить в небольшой квартирке в Чамбери[84] в окружении кошек, как две старушки, как сестры, всегда вместе.

– Вева, мне так жаль, ты себе не представляешь. Я дам тебе адрес тети Лолиты, вдруг что-то понадобится, а еще она поможет держать связь с Невидимой библиотекой.

– Но я же не могу жить с ней в окружении кошек, – вздохнула Вева.

Жара стояла невыносимая. Мы сели на лавку на бульваре Реколетос, Вева закурила.

– Я скоро вернусь. Обещай мне, что присмотришь за Эстрельитой.

– Обещаю.

– И что вы будете меня ждать, потому что со временем я попрошу перевод в Мадрид.

– Даже не сомневайся.

– И что, когда я вернусь, Мадрид будет так же красив, как сегодня, и вы тут ничего не порушите.

– Он будет так же красив.

Веве понадобились годы, чтобы вернуться, а я не сдержала ни одного из своих обещаний.

Настала осень 1935 года, родители не присылали фотографий уже несколько месяцев. Я не придавала этому значения, пока однажды не позвонил по телефону папа. Я заволновалась.

– Мама при смерти, я не знаю, что делать, – без предисловий выпалил он. – Марселино в Саламанке, Хуана зачислили в мореходное училище. Он скоро уезжает в Сан-Фернандо, может, успеете еще повидаться. Твоя тетя навещала нас, – тут папа выдержал драматическую паузу, – но ты должна приехать.

Я не осмелилась даже пикнуть. Мама, упорнее всех убеждавшая меня в том, что я пустое место, теперь умирает, и дочерний долг – быть подле нее. Она всегда умела выбрать подходящий момент. Как только исполнилась моя мечта о библиотеке, явилась мама и вырвала ее у меня из рук. Эта эгоистичная мысль первой пришла мне в голову. Ухаживать за мамой предстояло мне, единственной дочери, хотя братьев она всегда любила куда больше. До чего это несправедливо.

Я сердилась и на братьев, и на папу, и на тетю Лолиту. Давно они знают о маминой болезни? Не потому ли плакала тетя Лолита, выходя из маминой комнаты? От этого невнимания родных, не откликнувшихся ни на мои успехи в учебе, ни на разрыв с Фелипе? Не из-за болезни ли мама отказалась поехать летом на море?

В те ужасные дни Хуана Капдевьелье снова пришла мне на выручку. Она поговорила с директором библиотеки, чтобы он отсрочил на месяц мое вступление в должность и я могла позаботиться о маме. Мы с Хуаной договорились выпить вместе шоколада, когда я вернусь в Мадрид. Больше мы никогда не виделись.

Я собирала чемодан с ощущением, будто из груди у меня вырвали сердце. Тетя Пака озабоченно поглядывала на меня и время от времени спрашивала: “Деточка, ты хорошо себя чувствуешь?” Я даже не могла утешаться мыслью, что где-то рядом Карлос.

В вечер отъезда меня как прорвало. Отчаяние и злость вырвались наружу. Ослепленная яростью, я пинала шкаф в своей комнате, перед глазами висела пелена, тело тряслось, ноги дергались, словно чужие. Я хотела причинить себе боль, проснуться, избавиться от этого кошмара. Только Карлос отважился войти в мою комнату и остановить меня. Я упала ему на грудь и выдохнула:

– Я ужасная дочь.

– Нет, это не так, ведь ты не хочешь ехать, но едешь, – возразил Карлос.

Отстранившись, я отошла к балкону. Карлос понимал меня. Видел насквозь. Он не осуждал меня за мое происхождение. Я чувствовала, что мы просто мужчина и женщина, которым предстоит разлука.

– Я вернусь как только смогу, – прошептала я.

– Я буду ждать, – твердо произнес Карлос.

Я обернулась, не в силах скрыть удивление. Карлос улыбнулся и вышел из комнаты. Сбежал, как обычно сбегала я. Сев на кровать, я подумала, что сберегу в памяти это мгновение, чтобы вспоминать его в трудную минуту.

Дома меня поразил запах. Я не могла сказать, всегда ли дома так пахло, а может, я просто забыла. Или это болезнь проникла в каждую щель, пропитала каждую досочку? Здание, в котором больной находится при смерти, уже не дом, это что-то сродни временной больнице, транзитному пункту, обитатели которого не успели собрать чемоданы.

Умирающая мать тоже мало походила на мою маму, это был почти манекен, скелет, лишенный мышц и потому не способный убежать от судьбы. Когда я купала маму, ее нагота представала не наготой, но оболочкой из кожи и костей, от которой ей предстояло избавиться. Ее знаменитая стыдливость испарилась, и она без стеснения позволяла себя мыть, хотя избегала смотреть на меня, а в первые дни даже не разговаривала.

Она понимала, на какие жертвы я пошла, и ей нечего было сказать мне, да и незачем. Она не мешала мне ухаживать за собой, потому что таков был наш долг – и мой, и ее. Сначала папа хотел прибегнуть к помощи горничных, но мама отказалась от их услуг. Тогда папа предложил нанять медсестру из города, но после этого маму всю ночь тошнило.

– Зачем мы тогда терпели Долорес и Агустину? – кричала она.

Папа с тетей решили ничего не говорить детям. Мы с Марселино и Хуаном оставались для него детьми. Прятаться от нас с Марселино было нетрудно, мы жили далеко. От Хуана правду скрывали сколько могли.

– Почему вы молчали? – отважилась спросить я.

– Мы надеялись.

За все это время я не написала Веве ни строчки и даже не сказала, что уехала домой, будто мое возвращение было чем-то позорным. Мне отказали в надежде, о которой говорил папа. Из приходивших с опозданием газет я узнавала, что Эстрельита по-прежнему выступает, а однажды я поговорила по телефону с тетей Пакой, которая рассказала новости о постояльцах пансиона, намекнула на ожидающую меня гору писем и заверила, что моя комната ждет меня.

О Карлосе я не спрашивала. Тетя тоже о нем не упоминала. Ни Вева, ни Карлос ничего обо мне не знали. Если бы я сказала им хоть слово, то сломалась бы под грузом вины. Я не могла простить маму, сколько ни пыталась, вина давила на меня, когда я перестилала постель и готовила овощное пюре, когда я купала ее и подмывала. Я не могла простить ей, что она умирает и не намерена просить прощения за свою холодность.

Каждый месяц приблизительно в одно и то же время приходило письмо от Хуаны Капдевьелье, в котором она сообщала, что Мигель Артигас в очередной раз подписал продление моего отпуска. Лишь по этим письмам я могла судить о ходе времени. Рождество было грустным, Новый год папа встречал с семьей Фелипе, оставив меня с мамой. Я вступила в 1936 год с чувством, будто исчезаю, становлюсь