Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

– Леви! Леви! – подергал меня за рукав Рубен. – Смотри на khéya!

Он опустился на землю позади khéya и пополз следом. Черепаха очень шустро двигалась к машине.

– Khéya понравился этот hásapa[66], – обрадовался Рубен.

Небо все сильнее становилось грозовым. От ветра в глаза и рот мне уже стала забиваться пыль.

– Сегодня день несет что-то плохое, – заявил Рубен. И забрался в машину.

И наотрез отказался из нее вылезать. Мне вспомнились мамины слова, что я должен его защищать. Пришлось сесть в машину вслед за братом.

Вскоре чернокожий человек вернулся. Мне припомнились дедушкины наставления, что мужчина рода лакота всегда отдаривается за добро. Я достал последнюю печенину и термос мистера Стейнбаха. Протянул их через сиденье незнакомцу.

Он принял мое угощение. Съел печенье, попил воды. И я почувствовал в себе гордость. Я поступил, как полагается настоящему лакота. Как полагается мужчине.

На полпути к дружбе

Брат Джеймс

Я ехал не торопясь, погруженный в свои мысли и отстукивая пальцами по рулю привязавшийся мотивчик, как вдруг впереди возник этот малец-индеец и принялся мне махать. Я аж подскочил от неожиданности!

Сказать по правде, я уже порядком заплутал. Эти прямые гравийки все похожи друг на друга, и если не будешь достаточно внимательным, то можешь запросто очутиться бог знает где, не имея и понятия, когда встретится хоть что-то, похожее на жилье.

Хотя не то чтобы я сильно из-за этого переживал. Ведь все эти дороги куда-то да ведут. Надо просто ехать и ехать, пока не доберешься до чего-то, имеющего номер или название. А рано или поздно это все равно случится.

Был очередной день адского пекла. Жарило так, что сам черт умылся бы слезами. У небес не было ни капли жалости! Солнце так все раскалило, что я обжегся о рукоять дверцы, когда садился в машину.

Но, несмотря на все, в целом я был ужасно доволен. Выступление удалось на славу. Я так завел народ, что все пели вместе со мной и хлопали в ладоши. Такое бывает далеко не всегда. Фермеры – вообще на редкость тугая аудитория. Особенно мужчины. Они считают, что руки созданы для работы, а не для пустого хлопанья. Впрочем, все равно на утренние концерты приходят большей частью женщины. Мужчины в это время уже в поле. Им некогда распыляться на всякую ерунду, когда надо ухаживать за посевами. Другое дело женщины: петь спиричуэлс[67] для них – все равно что возносить молитву. А в такое лето, как нынешнее, молитвы нужны всем. И утром я попал своими песнями в самую точку. После выступления ко мне подходили фермерши одна за другой, хватали меня за руки, восклицая: «О брат Джеймс! Спасибо вам! Спасибо!» И на душе мне становилось очень хорошо. В последнее время счастливые улыбки в этих краях – большая редкость. И если я способен внести свою лепту, доставить кому-то утешение и радость – что ж, видимо, для того милостивый Бог и послал меня на землю.

Но тем не менее застревать там дольше необходимого я не хотел. На завтра у меня намечалось выступление в сотнях километров отсюда, а далеко не всякий готов принять на постой чернокожего, пусть даже он приехал в город, только чтобы утешить души его жителей. Так что лучше вовремя со всеми распрощаться, собрать денежку да и отправиться к следующей точке своего пути, чтобы успеть где-нибудь удачно бросить кости, покуда солнце не зайдет. У большинства белых, конечно, доброе сердце, однако встречаются и подлые душонки. Так что, если тебя ищет беда, куда больше шансов, что найдет она тебя, когда уже стемнеет. Вот я и пылил себе по иссушенной зноем гравийке, дожидаясь, когда наконец выкачусь на асфальт, вовсю распевая куплет Ol’ Man River[68] и с удовольствием слыша, как позвякивают в кармане монеты, когда с кукурузного поля откуда ни возьмись выскочил индейский мальчонка и стал махать мне рукой.

Понятное дело, я решил, что с пацаненком случилась беда. «Что вообще может здесь делать малец в такую адскую жару?» – подумал я. Однако тот улыбался, махал рукой и выглядел до чертиков счастливым. Будь я где-то в городе, я бы решил, что мальчишка пытается меня остановить, чтоб я купил у него лимонад или еще какую дребедень. Но здесь, в полном безлюдье, за ним было лишь бескрайнее кукурузное поле на полпути в никуда, а вовсе не складной столик посреди выстриженной лужайки перед домом.

А потому я остановился и вышел из машины. Как бы он тут ни очутился, но если этому мальчонке требовалась помощь, то я, похоже, был единственным человеком, что мог ему помочь. Я уже где-то с полчаса не встречал на дороге никакой другой машины.

Могу поклясться, едва пацаненок меня увидел, у него чуть глаза не вылезли из орбит. Похоже, он еще ни разу в жизни не встречал негров. Впрочем, он тут и не виноват. Индейский народ держится в этих краях междусобойчиком – так же, как и мы, чернокожие. И как-то мало причин поступать иначе, если не хочешь огрести неприятностей.

От его ошарашенной физиономии меня разобрал смех. Наверное, если бы я скакнул к нему сейчас и выдал: «Бу-у!» – мальчишка помер бы на месте. Но я ведь хотел помочь ему, а не напугать. Передо мной был совсем еще карапуз – лет шести-семи, не больше. Я понял, что он влип в какую-то историю. Ведь если ничего плохого не случилось, то вряд ли встретишь где-то на глухой дороге такого маленького ребятенка одного.

– Привет, дружок, – сказал я, – что ты здесь делаешь? Тебе нужна помощь?

Он обернулся к кукурузному полю, словно подумывал, не рвануть ли обратно. Сделай он так – на этом все бы и закончилось. Я б за ним не побежал. Если фермер увидит, что по его кукурузному полю шарится какой-то черный, вряд ли он воспримет это благосклонно – и неважно, какая тому причина.

Но мальчонка не сбежал. Похоже, любопытство в нем было сильнее страха. Я заинтересовал его не меньше, нежели он меня. Я помахал ему рукой точно так же, как и он мне, рассудив, что, может, это какой-то их индейский знак.

Мальчик на секунду задумался, потом снова помахал.

– Привет! Я брат Джеймс, – представился я.

Он не ответил.

– Иди сюда, – позвал я. – Я не причиню тебе зла.

Если кто говорит, что у нас, черных, глаза навыкате, тот просто не видел глаз этого пострела.