Города богов - Сергей Сергеевич Суханов

в поход на Египет и не знал, как пройти безводную пустыню. Тогда явился Фанес, сообщил Камбису о положении дел у Амасиса и указал путь через пустыню. А именно, он посоветовал Камбису послать к царю арабов с просьбой обеспечить безопасный проход через его землю. Только этим путем открыт доступ в Египет. Ведь от Финикии до области города Кадитиса простирается земля так называемых палестинских сирийцев. А от Кадитиса (города, который, по-моему, едва ли меньше Сард) до города Ианиса приморские торговые порты принадлежат аравийскому царству. От Ианиса же опять идет земля сирийцев до озера Сербониды, вдоль которого к морю тянется гора Касий. А от озера Сербониды, где, по преданию, погребен Тифон, – от этого озера начинается уже Египет. Земля же между городом Ианисом, горой Касием и озером Сербонидой – длинная полоса на три дня пути – совершенно безводная пустыня…»

В душный вечер четвертого дня месяца ити кин-иннин[108] осеннего сезона Ану караван подошел к Халабу. Зээв остановил верблюдов в конце длинной очереди, которая выстроилась перед Западными воротами внешней стены.

Вдоль насыпи тянулись ряды повозок, заставленных корзинами только что собранных фиников, гранатов и винограда. Феллахи продавали фрукты и ягоды прямо с колес.

От садов к подводам слетались пчелы, фруктовые мухи, осы. Насекомые жадно облепляли лопнувшие виноградины, ползали по пятнам высохшего на солнце виноградного, персикового или гранатового сока.

Те, кто уже продал собранный урожай, все равно приезжали к воротам крепости каждый день, как на работу. Торговали всем, что еще дает финиковая пальма, кроме плодов: косточками на растопку печей, лыком для плетения циновок, даже обрезанными листьями и ветками, из которых получается отличная оплетка для корзин.

Сморщенные старухи в платках сидели на скамеечках, каждая рядом со своим мешком. Протягивали погонщикам сухие кулачки с зажатыми в них спелыми финиками. Коричневыми, крупными и мясистыми или прозрачными, с просвечивающей косточкой.

За орхой уже пристроились несколько опоздавших караванов. Понимая, что после закрытия ворот на ночь им придется спать прямо на дороге, погонщики громко ругались на разных сирийских наречиях – аккадском, кутийском, арамейском, эламитском, касситском…

Ворота удалось пройти только на закате. Впереди высилась еще одна стена, отделявшая шахристан от кварталов бедноты, ханов с выгульными дворами, торговых складов, ремесленных мастерских. Повсюду виднелись отвалы гончарной глины, штабеля окоренных бревен, груды корзин, сваленный в кучи бут.

Получив от Зээва положенную пошлину за ввозимые товары, писец осмотрел представленные образцы груза, сверился с подорожной, потом вдруг характерно пошевелил пальцами – теперь давай мзду.

Тут же один из погонщиков поднес сирийцу амфору с вином хемер и несколько медных колец. Кольца писец сунул за пазуху кетонета, а сосуд бережно понес в караульное помещение. Так и шел: амфору обнимает, будто любимую девушку, при этом кетонет безобразным пузырем оттопыривается спереди над поясом от спрятанной меди.

Вскоре тяжелая дверь крепостной башни открылась. На пороге показался начальник стражи в кожаных анаксаридах, длинной белой рубахе и накинутом на плечи полосатом кафтане-сараписе.

Сапоги такие же остроносые, как у датапатиша в Кадеше, только из красного сафьяна. За пояс засунут офицерский чекан с позолоченной рукояткой. Верхушка войлочного кулаха торчит вверх острием наподобие царской тиары.

«Сотник, – иронично подумал Геродот, – при этом шапку носит торчком, будто он не офицер среднего звена, а чуть ли не наместник… Наверное, растянул мокрую на болванке, чтобы выпендриться перед такабарами. Да и лесть, скорее всего, любит. Так кто ж ее не любит…»

Сатапатиш хмуро оглядел выстроившихся в ряд погонщиков. Задержав взгляд на Геродоте, спросил купца на каком-то сирийском наречии – то ли аккадском, то ли халдейском, а может, арамейском.

Но точно не на пехлеви, который галикарнасец уже научился отличать на слух:

– Этот не финикиянин и не иудей… Кто такой?

Однако Зээв его прекрасно понял:

– Яван… Купец из Афин.

– Афины? – Перс недоверчиво вздернул бровь.

Геродот сделал шаг вперед:

– Часть товаров в этом караване предназначена для торговой фактории яванов Халаба. Медь с копей из пустыни Арава[109] я должен доставить лично… Главу общины зовут Андроником.

Ложь далась галикарнасцу легко. На самом деле, медь предназначалась не для общины яванов, а для диаспоры иудеев. Однако персу об этом знать было совсем необязательно. Главное, что он назвал нужное имя, которое ему стало известно благодаря Зээву.

Когда Зээв перевел слова Геродота сатапатишу, тот задумчиво вздохнул. Отношения с яванами Халаба он поддерживал хорошие. Андроника знал прекрасно.

Ежемесячное подношение шерстью, вином и оливковым маслом делало начальника крепостного дозора сговорчивым при досмотре груза, который шел на торговый пост яванов. Выгоду от доверительных отношений получали все – и перс, и яваны. Неудивительно, что об этом знала каждая собака в Халабе.

Повертев в руках вынутую из арибалла подорожную, он с равнодушным видом вернул документ подателю.

– Хазарапатиш не побрезгует принять от меня отрез прекрасного пурпурного виссона? – медовым голосом спросил Геродот, разворачивая перед офицером заранее приготовленную ткань.

Галикарнасец выкупил рулон виссона у Зээва еще в Кадеше, когда обсуждал с купцом и его сестрой, как избежать допроса в Халабе. Опять становиться рабом ему очень не хотелось.

Не то чтобы он не доверял иудеям, просто каждая минута в рабстве, пусть даже и мнимом, вызывала у него тяжелые душевные муки. Оставался единственный способ прорваться сквозь персидскую заставу – сыграть на жадности ее начальника.

– Сатапатиш! – с нажимом поправил галикарнасца офицер, однако ему было приятно, что яван при воинах караула назвал его тысячником.

Потом с видимым удовольствием погладил виссон. Жест, который вслед за этим последовал, можно было трактовать однозначно: проходите. Погонщики бросились к верблюдам.

Под перезвон колокольчиков караван Зээва вошел в Халаб.

4

У ворот хана караван был атакован городским сбродом.

Безногие инвалиды опирались кистями рук о землю, чтобы откинуться назад и выставить на всеобщее обозрение воспаленные культи. Однорукие уличные торговцы назойливо липли к погонщикам, сжимая в здоровой руке амулет Астарты или Эла.

«Купи!.. Купи!»

Страдающие язвами горемыки открывали свои жуткие гниющие нарывы. Старые, исхудалые, завшивевшие и беззубые попрошайки протягивали к погонщикам открытые ладони, бормоча просьбу о помощи.

Голодные пузатые дети хватали иудеев за край куттонета. Нищенки с пустыми глазами совали тощую грудь в рот орущим младенцам. Потасканные уличные порнаи бесстыдно задирали подол своего тряпья, соблазняя немытым и дурно пахнущим телом истосковавшихся по женской ласке путников.

Зээв, усталый и раздраженный, поспешил протрубить в шофар, требуя открыть ворота. Наконец верблюды направились в загон. Створки ворот за последним дромедаром захлопнулись, а деревянный запор надежно вошел в пазы.

Затухающее солнце лизало малиновым языком ветви