Города богов - Сергей Сергеевич Суханов

Из кухни вкусно пахнуло жареной дичью, чесноком и смесью пряностей: аниса, кориандра, иссопа, кардамона, базилика… Даже кислый запах иппаки показался Геродоту аппетитным. Но тут же от загона понесло вонью вьючного скота.

Перед ужином путники помолились своим богам. Иудеи – Элохим, Никкал – Мелькарту, Геродот – Аполлону Агиею. За неимением очага или лаврового дерева галикарнасец бросил кусочек жареной на вертеле куропатки в костер, туда же плеснул вина. Попросил Светоносного бога об удаче в пути.

Когда солнце почти село, в хан зашел последний караван. По внутреннему двору разнеслись удивленные возгласы. Погонщики с сомнением качали головами и оживленно переговаривались, показывая на него пальцами.

– Что им не нравится? – спросил Геродот Никкала.

– Уж очень много верблюдов. Обычно на одного погонщика приходится от трех до пяти дромедаров. А этих всего шесть человек, значит, каждому досталось по восемь… Да еще ослы… Далеко с такой оравой не уйти. Тем более, что это сидонцы, я по выговору слышу. А из Сидона в Халаб путь неблизкий.

Разгрузив верблюдов, сидонцы разожгли костер, после чего приступили к ужину. Иудеи отправились в свою жилую комнату. Чтобы устроиться отдельно от мужчин, Рахель забралась в угол, отгороженный от общего помещения приколотой к стенам завесой.

Геродоту спать не хотелось. Он спустился с леевана и уселся на циновке возле остывающего костра.

Вскоре раздались быстрые шаги, а затем он услышал знакомый голос:

– Ты не против?

Когда Рахель садилась рядом, ее серьги тихо прозвенели.

Оба молчали, словно не зная, о чем говорить. Просто смотрели на груду покрытых серым пеплом головешек, из-под которых то и дело на свободу вырывался малиновый жар.

– Хочу тебе открыться, – намеренно бесцветным тоном сказала иудейка. – Я тоже не та, за которую себя выдаю. Вернее, не совсем та…

Заинтригованный галикарнасец постарался, чтобы голос не выдал его волнения:

– Слушаю.

– Я сестра Зээва… Это правда… Но я не простая иудейка.

– А кто?

– Мехашшефа. По-вашему – «ворожея»… Мне пришлось бежать из Бет-Лехема, чтобы меня не схватили коханим.

Галикарнасец оторопел. Опять! Сначала Зээв, теперь его сестра. Да что же это такое! Если дело так пойдет дальше, то и погонщики верблюдов окажутся переодетыми жрецами, тайными некромантами или разбойниками с большой дороги… Да кем угодно. Неужели в этой компании есть только один человек, которому можно полностью доверять – Никкал?

– И что… – обиженно спросил он. – Гнойная сыпь, смерть семьи, горе и нищета – все вранье?

– Нет. – Голос Рахели теперь звучал глухо от неподдельной скорби.

Справившись с чувствами, иудейка продолжила:

– Меня обвинили в том, что я выжила благодаря колдовству. Я с детства вижу странные сны – и многие в нашей деревне об этом знали. Услышав ночью мой смех, мать всегда меня будила. А я не понимала, почему мне нельзя играть с прекрасной женщиной из сновидения… В тот год гнойная сыпь убила в деревне всех, кроме меня. Как так получилось – я не знаю. Элохим сберег… Хотя лучше бы тоже забрал. Вместо Цвии, девочки моей…

Рахель вытерла набежавшие слезы.

– Ну вот, – сказала она уже спокойно. – Теперь тебе все известно.

– Все? – с недоверием в голосе спросил Геродот. – Тогда почему ты ворожея? В Элладе так называют женщин, которые вступают в потустороннюю связь с духами.

– Видишь ли… – Рахель замялась, будто ей не хотелось полностью открываться эллину. – Я так и делаю… Но только с одним духом – Лилит.

Прочитав недоумение на лице галикарнасца, она разъяснила:

– Так зовут бесовку, которая, по поверьям иврим, соблазняет во сне мужчин, вредит роженицам и душит младенцев. Поэтому ее называют душительницей… Коханим Храма считают, что демоны должны подчиняться только Элохим. И больше никому… Но разве я виновата в том, что Лилит меня слушается? Я никогда не просила ее о чем-то плохом.

– Так это ведь наша Ламия! – Геродот аж задохнулся от гнева и отвращения.

Потом объяснил:

– Гера из ревности превратила любовницу Зевса в безобразную старуху, а ее детей убила. С тех пор Ламия крадет младенцев у матерей, чтобы съесть… И мужчинам от нее достается. Она подкарауливает в укромном месте беспечного гуляку и соблазняет его, превратившись снова в красавицу, но стоит несчастному после соития расслабиться, как она разрывает его на куски.

На лице Рахели появилось скептическое выражение:

– Ну, разрывать на куски – это лишнее… Лилит совокупляется с мужчиной ради потомства. Но не людей – а тысячи демонов. Мы называем их «шедим»… На Востоке многие народы верят в кровососущую богиню. Ассирийцы и вавилоняне издревле почитали Ламашту, дочь бога неба Ану. При этом ее всегда изображали чудищем… Вот представь себе женщину с головой белой львицы. Из пасти несет жуткой вонью, по морде текут слюни, клыки оскалены… Она то заревет, как львица, то завоет шакалом. Поступки ее непредсказуемы. Свирепая и жестокая, Ламашту при этом всегда готова к соитию. Но так как по своей воле ни один мужчина не вступит в любовную связь с такой уродиной, она принуждает их к этому силой.

Геродот тут же вспомнил сон, увиденный в саисском храме Нейт. Тогда ему в образе женщины с львиной головой примерещилась богиня войны, ярости и неизлечимых болезней Сехмет.

– Как можно возбудить мужчину, если он сам не испытывает желания? – удивленно спросил галикарнасец.

Рахель развела руками:

– Чары…

После чего продолжила нагнетать жуть:

– Где бы Ламашту ни появилась, вместе с ней приходят страдания, зло и разрушение. Она забирается высоко в горы, чтобы занять пустую пещеру, отдыхает в дупле дерева или прячется у реки в гуще зарослей тростника… Вот бродит это страшное существо по земле и высматривает женщин на сносях. Потом садится возле дома роженицы, мрачная и невидимая, дожидается схваток… Но стоит только новорожденному закричать, как она врывается в дом, чтобы оторвать его от тела матери. А та не дает, защищает свое чадо, сопротивляется. Тогда Ламашту начинает колдовать над кроватью роженицы… И вот уже младенец заливается плачем, краснеет от натуги. Жар переходит в озноб, озноб в судороги. Еще чуть-чуть – и несчастная крошка умирает от лихорадки.

Геродот повернул к иудейке бледное лицо:

– Зачем ты мне это рассказала?

– Чтобы ты поверил в Ламашту и ужаснулся.

– Допустим, поверил…

– Ламашту, Лилит и Ламия – это одна и та же богиня… Просто бойся ее.

– Знаешь что… – На Геродота странный разговор навел оторопь. Но внутренний даймон подсказывал ему, что показывать свою растерянность ни в коем случае нельзя: – Не собираюсь я никого бояться…