Заклятый клинок - Алексей Юрьевич Василенко

сказать – повезло или нет. Передовая, разведочная скампавея вовремя заметила, что впереди расположился чуть ли не весь парусный флот шведов. А это – сотни бортовых орудий, куда более мощных, чем вооружение вёсельных кораблей. И если попытаться пойти напролом, то гибель всех трудов по созданию шхерного флота будет неизбежной, и тогда становились зыбкими и неопределёнными мечты о победе России в этой затянувшейся на многие годы войне.

Боцис выбрал. Выбрал будущие победы вместо сегодняшних своих амбиций и репутации. Иван Федосеевич, пока их не заметили шведы, потихоньку отвёл свою галерную флотилию. Нет, его никто потом не упрекал в излишней осторожности, тем паче – в трусости, в конце концов обуха плетью не перешибёшь, но русский гарнизон Або, который поселился в городе, взятом всё же только сухопутными силами, оказался без поддержки. Неистовый Голицын был вынужден через некоторое время вывести из Або свои войска.

Увидев Боциса после всего произошедшего, Пётр поразился тому, как разом постарел этот любимый и уважаемый им человек. Из него, казалось, выпустили всю его решительность и твёрдость, лишили сил. Иван Федосеевич обмяк и стал напоминать бурдюк, из которого выпили всё вино. Говорил тихо, словно боялся обратить на себя внимание, в речи появились совсем не свойственные ему прежде интонации извиняющиеся, просительные. Пётр пытался утешить его, говоря, что у любого полководца бывают неудачи:

– Посмотри на меня, граф. У меня вон какая конфузия на Пруте была! Страшно вспомнить, как встали мы все в последний бой. Янычар этих мы там семь тыщ положили, но осталось-то вдесятеро больше! Да что там – вдесятеро… С крымскими и того поболе будет. Есть тут моя вина? Есть. Можно было получше всё продумать, а я не сделал, как надо бы. Вот меня и наказали. Территориями, крепостями, другими уступками… А тебя уж совсем никто не упрекает ни в чём. Правильно сделал, что отошёл. Так что же нам – горевать и на всех уныние наводить? Нет, от нас с тобой, Иван Федосеевич, требуется совсем другое. Мы должны уверенность излучать! Все должны понимать, что победа всё равно в конечном итоге нашей будет.

…Он говорил и видел, что речи его напрасны, что всё сказанное сейчас человек уже не воспринимает, для него это уже суесловие, он уткнулся лицом в свою вину, она его гнетёт и сгибает, сгибает… Как бы не сломала окончательно…

Так и произошло. Он умер через несколько месяцев после того разговора, так и не поняв, что стоял он на пороге больших побед… Иван Федосеевич Боцис, шаутбенахт русского флота умер 18 мая 1714 года. На следующий день флот должен был выйти в море, навстречу… Победе? Поражению? Нет, всё-таки правильнее будет сказать – навстречу неизвестности…

Отплытие задержали на один день.

Ещё до ухода парусного флота в Ревель, освобождённый трудами Боциса, шаутбенахт Михайлов, разбирая предстоящую операцию на военном совете, посчитал нужным приказать Апраксину и Голицыну, которые должны были занять частью своих сил полуостров Гангут и на самой оконечности полуострова, взяв Гангут-поселение, поставить несколько береговых батарей, чтобы шведский флот не мог приблизиться вплотную. Приказ был выполнен очень быстро. Три гвардейских батальона Апраксина без боя заняли Гангут и установили батареи, а Голицын с несколькими полками выступил из Або и к десятому июля появился на полуострове, готовый выполнить любую задачу.

Наблюдая за этими людьми в течение многих лет, Пётр понял уже давно, что имеет дело с двумя типами человеческого поведения. В общем-то, каждый из них, если складывать заслуги на весы истории, сделал для России немало – чаши вполне уравновесятся. Но до чего же они были разными!

Апраксин для всех подчинённых – Высшая власть. Закон. Порядок. Никогда ни одной улыбки не допускал он в разговоре с нижними чинами, чтобы она не могла быть истолкована как поощрение или одобрение. Любую заслугу подчинённого, даже подвиг он принимал как исполнение долга и только, не веря ни в какие чувства и мысли. И всё же армия Фёдора Матвеевича любила, подчиняясь неукоснительно. Любила и за резкость, и за осторожность, но и за беспощадную правдивость. И уважала его за… победы, которые часто увенчивали его действия. В сражении он никогда не забывал о своей должности, чине, всегда внимательно наблюдал за схваткой, сам в ней участвуя лишь в случае смертельной опасности. Он всегда был настороже, и не принимал никаких решений, если только обстоятельства не вынудят его к этому.

Голицын – полная ему противоположность. Горяч, решения принимает очень быстро, и, как ни странно, но время доказало это, всегда правильные. Солдаты уже привыкли к тому, что их офицер, генерал, командующий всегда идёт в первых рядах на неприятеля, на пули, на ядра, на штыки и сабли. Многие уверены в том, что Голицына не берёт никакая пуля, а те ранения, которые он получал, – это тоже везение, поскольку другой человек в такой ситуации наверняка бы погиб. Те, кому довелось повоевать с ним несколько лет, а уж сам Михаил Михайлович воевал ещё задолго до этой, такой затянувшейся, войны, твёрдо знали: если командует Голицын, то победа будет обязательно.

Пётр как-то сравнил Апраксина с добродушным садовником, который велит слугам посадить зерна ситуации, затем пропалывать их, удаляя сорняки, поливать и удобрять, долго ждёт, когда это всё будет сделано, а потом собирает венки из лавровых листьев именно в свою кладовую. Голицын зёрна не перебирает. Он одним взглядом отделит их от плевел, в добрых зёрнах сразу же выберет то самое одно, которое принесёт ему самый лучший урожай, и сразу же с небес посыплются на его главу лавры, которые он щедро раздаст всем, кто хотя бы стоял рядом… Апраксин побеждает трудами солдатскими и офицерскими, Голицын – своим умом, смелостью и неизменно сопутствующей ему удачей. Ведь он умудрился на протяжении столь долгой боевой карьеры не проиграть ни одного сражения! И выбирать не приходится: нужны-то и тот, и другой!

Ах, как порадовали они минувшей осенью! После летней успешной кампании на территории Финляндии оставалась единственная помеха: корпус того самого генерала Армфельда, который, как птица Феникс возрождался вновь и вновь после каждого поражения. После изгнания из Гельсингфорса, после взятия Борго ему удавалось с частью сил ускользнуть, и уже вскоре, пополнив ряды и вооружение, он вновь становился угрозой для русских войск. Вот и теми сентябрьскими днями поступило сообщение, что Армфельд закрепился в городе Тавастгусе и, возможно, вскоре предпримет активные действия. Апраксин немедленно приказал войскам двигаться в том направлении, но уже на подходе к городу дозорные группы донесли, что шведский корпус