Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Она положила на живот обе руки.

– Новый Деметриу для всей семьи, – повторила она.

Ребенок встрепенулся, как будто ему понравились эти слова, и Наоми улыбнулась. Ана и Эстер помогут ей произвести ребенка на свет, но потом ей придется каким-то образом найти способ сохранить ему жизнь и доставить домой, в Салоники, к семье – к тем, кто от нее останется, когда этот ужас подойдет к концу.

Глава 27. 13 сентября 1944 года. Льеке

– Воздушная тревога! Воздушная тревога!

По лагерю разносились крики, сопровождаемые воем сирены. Льеке глянула на Хайди, и они обменялись улыбками, а потом спешно оглянулись – не заметила ли фрау Грюнвальд их радости. Самолеты союзников в последний месяц часто появлялись над Аушвицем. Ходили слухи, что они бомбят расположенные поблизости военные заводы, где работали заключенные, и в лагере надеялись, что одна из бомб попадет в ограду Аушвица или Биркенау или, по крайней мере, разрушит железнодорожные пути, ведущие к ним.

Хотя сотрудницы конторы спрятались в подвальном бомбоубежище, при мысли о серебристых самолетах, скользящих у них над головами, им еще отчаянней хотелось жить. Иногда, когда ты измучена или голодна, когда страдаешь от лихорадки, которую не смеешь показать, или терзаешься потерей близкого, желание жить становится почти болезненным. Но никуда не исчезает.

Мала сказала им, что Париж освободили, и секретное радио это подтверждало. Париж свободен! Это был первый верный знак продвижения союзников, и заключенные всей душой верили в них. Теперь вот Варшава восстала, и они мечтали о том, чтобы была освобождена столица страны, в которой их держали пленниками.

Бывало, когда осенние ветра дули в нужную сторону, до лагеря доносились звуки дальних боев. Ходили слухи, что, когда союзники подойдут достаточно близко, в лагере вспыхнет восстание. Они ворвутся к охране, и заключенные должны быть готовы сражаться, как жители Варшавы. Люди спали не разуваясь, чтобы сразу же вскочить и биться за свою свободу. Льеке не была уверена, что женщины в платьях в горошек окажутся полезней в бою, чем пули, но все равно дрожала от предвкушения.

Теперь она носила свое платье с гордостью и каждый раз, надевая его, думала о Наоми. Встреча с кузиной придала ей сил, тем более после того, как ей удалось увидеть папу и Тоби, но с тех пор время, казалось, потекло еще медленнее. Короткий контакт с семьей заставил ее хотеть большего, и каждый день она молилась за их скорейшее освобождение.

– Быстро внутрь!

Охранники принялись заталкивать их в подвал, косясь на небо, где в облаках над лагерем проносились огромные самолеты. Им было все равно, в безопасности ли заключенные, но охране полагалось не сводить с пленниц глаз, и они безжалостно гнали их вниз, чтобы спасти свои шкуры. Какие же трусы эти нацисты – готовы причинять самую жестокую смерть другим людям, но превращаются в хнычущих детей перед лицом собственной. Арийцы Гитлера – никакая не высшая раса, а просто дерзкие мальчишки, заигравшиеся властью.

Льеке и Хайди вошли в подвал последними. Льеке получила по спине дубинкой и уцепилась за перила, чтобы не упасть.

– Где моя мама? – спросила она Хайди.

– Не знаю, – ответила та. – Кажется, она была с Бертой.

Хайди указала на высокую женщину в дальней части подвала, но было темно, и Льеке не могла различить, кто скрывается в ее длинной тени.

Раздался взрыв, и стены подвала содрогнулись.

– Бомба! – разнеслось по их маленькой группе, теснившейся под землей.

– Ублюдки! – заорали охранники, потрясая кулаками и грозясь в потолок. – Да как они смеют?

Льеке поглядела на Хайди, которая, как всегда, закатила глаза.

– Только представьте, – прошептала она, – кто-то осмеливается бомбить непобедимый Третий рейх!

Льеке коротко обняла ее, но упала новая бомба, еще ближе, и их восторг превратился в страх. Легко было желать, чтобы Аушвиц разбомбили, но теперь у Льеке взыграл инстинкт самосохранения. Она подумала про Николауса и Тоби по другую сторону стены. Есть ли у них бомбоубежище? Вдруг Тоби боится? Она зажмурила глаза и увидела брата таким, каким он был, когда их привезли в этот ад, – с широко раскрытыми напуганными глазами. Она пообещала его защищать и не защитила. Нацисты лишили ее даже этого.

– Ублюдки, – согласилась она, но ее глаза были направлены в потрескавшийся потолок, которому один из охранников грозил кулаком. Льеке встала.

– Мне надо найти маму, – сказала она Хайди, и та кивнула. – Идем со мной.

– Предлагаешь мне бросить уютное местечко в партере? Нет уж, спасибо.

Хайди похлопала ладонью по шаткой скамейке и опять закатила глаза.

Льеке рассмеялась.

– Прибереги для меня кресло. Я вернусь через минуту.

Хайди кивнула и сделала вид, что откидывается на спинку, но небо над ними опять содрогнулось, и Льеке поспешила в дальний угол подвала по грубым плитам пола. Охранники были слишком обеспокоены собственной безопасностью, чтобы за ней следить, и Льеке с облегчением увидела Сигрид, сидящую рядом с Бертой. Даже в сыром подвале под бомбежкой она держала спину прямо, а колени вместе, как элегантная светская дама. Льеке поцеловала ее.

– С чего бы это? – удивилась Сигрид, погладив ее по щеке.

– С того, что я люблю…

Льеке прервал грозный вой, становившийся все громче. Грянул оглушительный взрыв. Из стен посыпались кирпичи, и все попадали на пол. Льеке почувствовала, как что-то тяжелое валится на нее, и прижалась к матери. Вот и он. Их конец. Сигрид привалилась спиной к стене; в воздухе столбом стояла пыль, от которой невозможно было дышать.

– Вот. – Оторвав подол юбки, Сигрид протянула один конец Льеке, прижав к ее лицу.

Ткань прикрывала Льеке рот и нос. Ее глаза слезились, в пыли и полутьме она ничего не видела, но слышала стоны и крики подруг. Внезапно с мучительной медлительностью стена на другом краю бомбоубежища просела, отделилась от двух других и обрушилась. В подвал хлынул свет, в нем затанцевали пылинки и стали видны кучи мусора, балок и торчащих человеческих конечностей между ними.

Берта вынырнула из-под груды кирпичей поблизости, и Льеке подползла к ней.

– Ты как? – спросила она.

– Понятия не имею, – ответила Берта. – Надо выбираться отсюда. Идем.

Она, Сигрид и Льеке двинулись к зияющему пролому, в котором раньше находилась дверь. Льеке заметила охранника, распростертого на земле с кровавой раной на затылке и остекленевшими мертвыми глазами. Она мрачно усмехнулась. Другой избежал серьезных ранений, но шатался, как пьяный, из стороны в сторону, и какой-то человек у Льеке на глазах ударил его кирпичом по голове. Нацист покачнулся и упал; группа рядом с ним возликовала.

Льеке глядела на них как громом пораженная. Это были мужчины. Мужчины в грубых полосатых робах, с бритыми головами и изможденными лицами. Заключенные. Из мужского лагеря.

– Мама, смотри!

Она показала