Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Часть третья

Глава 28. 7 октября 1944 года. Наоми

Наоми мерила шагами узкие проходы Блока 24, останавливаясь, когда усиливалась боль, чтобы опереться о нары и продышаться. Ей бы хотелось, чтобы страх можно было выдышать из себя, как боль. Она повидала столько женщин, прошедших через это, в ее последний год в Аушвице-Биркенау. И вот пришел ее черед. Теперь она тоже производит на свет жизнь в лагере смерти.

Боль отступила, и она снова начала ходить взад-вперед по утоптанному земляному полу под напряженными взглядами женщин, ожидающих своей очереди. Сколько бы нацисты ни старались, жизнь продолжалась. Сколь бы низко они ни ценили женщин, которых держат в плену, ценность, которую сами эти женщины придавали друг другу, помогала им выживать. Наоми знала, что рядом, наготове, заботливые руки, стремящиеся даровать ей утешение, поддержку и силу. Ты сможешь, Наоми.

Она сможет, и ей это известно. Ей по силам дать этому ребенку жизнь. Удастся ли ей ее сохранить – другой вопрос, и он пугает гораздо сильнее боли. Наоми обвела взглядом мрачное помещение с голыми нарами в три этажа, на которых лежали беременные женщины, и грязными окнами, сквозь которые виднелись заборы под током и угрожающие сторожевые вышки.

Это не место для младенца.

Но ему суждено родиться здесь. И очень скоро.

Схватка скрутила тело Наоми, и она согнулась пополам, стараясь не закричать. Клара была на улице, ходила за Ирмой Грезе, как преданная собака. Но очень скоро Грезе устанет от нее, и Клара вернется, чтобы выплеснуть на кого-нибудь злость. И Наоми может попасть под удар.

– Он уже выходит! – прошептала она Эстер.

Молоденькая медсестра осталась присматривать за ней, но схватки участились, а Ана, ушедшая за водой, все не возвращалась. Эстер явно паниковала. Наоми – нет. Ребенок знал, что надо делать. Ему не терпелось увидеть мир. Увидеть их всех. Настоящий грек, как она сама.

Боль накатила волной, но не от схватки, а от мысли, как все должно было произойти на самом деле. Она должна бы лежать в постели в Салониках, мать – сидеть рядом с ней, а ее возлюбленный Кристос нервозно расхаживать по спальне. Ласковое осеннее солнышко блистало бы на поверхности Эгейского моря, а она рассасывала бы кусочки домашней баклавы, которые придали бы ей силы и помогли малышу вступить в мир заботы и любви. Этого нового Деметриу встретила бы шумная и добродушная семья, а не страх и ужас Аушвица-Биркенау.

Однако сейчас не было смысла думать, как все могло быть. Воспоминания о прошлом лишь усиливали скорбь, а мысли о будущем – страх. Лучше сосредоточиться на настоящем. Наоми положила ладонь на пульсирующий живот и сконцентрировалась на рождающемся младенце.

Незнакомая женщина вбежала в барак со скоростью, какую редко увидишь в их юдоли мучений и голода.

– Наоми Деметриу здесь? – спросила она.

Наоми вздрогнула – в лагере такие вопросы не сулили ничего хорошего. Но женщина, торопившаяся к ним, была такой же заключенной: пожилой, с морщинистым лицом и глазами, сиявшими от радости.

– Здесь, – подтвердила Наоми.

Женщина бросилась к ней:

– Ты из Греции?

– Из Греции, – ответила Наоми и застонала от очередной схватки.

– Ох! – остолбенела женщина. – Ох, ты же…

– Рожаю, – подтвердила Наоми. – Не беспокойся. Время еще есть. Есть же, Эстер?

– Очень надеюсь, – кивнула Эстер, тревожно покосившись на двери.

– Ну, в общем, я надеюсь, это тебя порадует. У меня новости, а на улице мне сказали, что ты гречанка, и я подумала, тебе захочется узнать.

– Узнать что?! – воскликнула Наоми, сморщившись от боли.

– Прости. Да. Грецию освободили.

Наоми вскинула на нее глаза. Боль по-прежнему разрывала ее тело на части, но это не имело значения.

– Освободили? – повторила она. – Грецию?

Известие было слишком хорошее, чтобы в него поверить, но женщина быстро кивнула:

– Да! Сегодня сообщили по секретному радио. Люди в горах восстали и прогнали вермахт.

– Люди в горах?

Боль померкла, и вместо нее каждая клеточка тела Наоми наполнилась счастьем. Петрос был в горах – если, конечно, он еще жив. То есть теперь, получается, он уже не в горах. Петрос в Салониках, ходит по улицам, свободным от оккупантов, и празднует в греческом духе с греческим народом.

– Освободили… – повторила она еще раз. Эти слова звучали как древний заговор, шепот надежды.

– Вермахт был вынужден отступить, – продолжала женщина. – Союзники продвигаются, и им нужны все их солдаты, чтобы защищать проклятый Фатерлянд, так что они отвели войска. Я так поняла, что люди из гор просто гнали их до границы.

– Но все-таки гнали, – сказала Наоми, гордясь соотечественниками.

Ее страна свободна. Нацисты ушли из Салоник, их изгнали, одержали над ними верх. Как прекрасно!

Снаружи залаяла собака, кто-то вскрикнул, прогремел выстрел. Наоми испустила стон. Какое значение имеет освобождение ее страны, когда сама она взаперти, за колючей проволокой ненависти? Свобода от нее в полутора тысячах километров, и ей их никак не преодолеть. А прямо сейчас, боже помоги, она рожает ребенка. Что за насмешка судьбы!

Сентябрьский оптимизм в октябре сменился еще бо́льшим страхом. Железнодорожные составы прибывали в Биркенау каждый день; восстание в Варшаве потерпело поражение, и его участников отправляли в лагерь на казнь. Казалось, освободители бросили и поляков, и обитателей Аушвица на произвол судьбы. Больше никто в лагере не спал не разуваясь.

Возможно, в Салониках люди плясали и праздновали, но осенью 1944-го свобода была очень относительной. И хотя новость об освобождении Греции согрела сердце Наоми, она мало чем могла повлиять на ее жизнь. И жизнь ее ребенка.

Схватка накатила опять, еще сильнее, и, сунув руку между ног, Наоми нащупала что-то мягкое, влажное и пушистое.

– Эстер! – воскликнула она, цепляясь за подругу. – Ребенок выходит! Он выходит!

– Господи, помоги нам! – Эстер опять поглядела на двери, но Аны все еще не было. Твердо кивнув, она встала и взяла Наоми за руки.

– Мы справимся, – сказала она. – Готова?

– Готова, – подтвердила Наоми.

Вообще-то она вовсе не была готова. Как Эстер на прошлое Рождество, она предпочла бы оставить ребенка у себя внутри, чтобы нацисты не дотянулись до него своими лапами, но у нее не было выбора.

– На следующую схватку, – велела ей Эстер, – начинай тужиться.

Она говорила негромко, чтобы не привлечь внимания Клары.

Наоми напряглась. Но тут Эстер выпрямила спину и громко выдохнула от облегчения.

– Боже! – воскликнула Ана, входя в барак. – Как ты быстро, Наоми! Ну что, поможем маленькому родиться?

Наоми с благодарностью улыбнулась ей, но тут навалилась новая схватка и, подавив стон, грозивший вырваться из уст, Наоми начала тужиться. Она стала такой худой, что сама казалась ребенком, но малыш отреагировал на ее усилие, и она почувствовала, что стала физически легче. Ана издала торжествующий возглас, и за ним последовал голодный крик.

– Это мальчик! – провозгласила Эстер.

Наоми протянула к ребенку руки.

– Погоди, – усмехнулась Ана. – Я