Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

что «сказочное» зло существует на самом деле, и клялась себе, что если выберется отсюда и заведет своих детей, то будет читать им только добрые смешные рассказы про пикники, и качели, и…

Дверь распахнулась со зловещим скрипом.

– Быстро внутрь!

Льеке глянула на Сигрид; та вцепилась в ее руку и крутила головой по сторонам. Может, надо бежать? Но куда?

Прежде чем они успели что-нибудь сделать, охранники загнали всю группу в глухую темноту. Кирхнер пошарил рукой по стене в поисках выключателя, раздался щелчок, потом шипение, и на низком потолке загорелось несколько ламп. Они были в маленькой комнате с крючками на стенах и скамьями под ними, как в школьной душевой. Или в газовой камере.

По мере того как глаза Льеке привыкали к свету, она выхватывала из полумрака то полусгнивший ботинок в углу, то обрывки пальто на крючке. Она попыталась отступить назад, но охранники безжалостно толкали их дальше.

Запах вокруг стоял ужасный, тошнотворно-сладкий, с примесью серы и разложения. В комнате стаями кружили мухи; их хрустящие трупики толстым ковром укрывали пол. Льеке зажала рот ладонью, но в следующее мгновение их втолкнули в очередную дверь в просторное помещение с неотделанными серыми стенами. Она задышала короткими рывками, глянув на потолок и увидев в нем отверстия. Сейчас их прикрывали металлические заслонки, но надолго ли?

– Фатти, – услышала она всхлип Сигрид и подумала про дедушку Тобиаса, умиравшего в такой же мрачной камере. Неужели они сейчас последуют за ним?

Льеке инстинктивно отступила к ближайшей стене и увидела на ней царапины: глубокие сверху и почти незаметные внизу – следы предсмертной агонии. Сигрид подтянула ее к себе, и Льеке прижалась к матери. По крайней мере, они умрут вместе.

– Мы крепко обнимемся, – хрипло зашептала Сигрид ей на ухо. – Крепко обнимемся, сядем в углу, как можно ниже, и будем дышать. Так ведь будет быстрее, правда?

– Да, – простонала Льеке в ответ.

Она не хотела умирать. Не хотела, продержавшись так долго, теперь задохнуться в темном углу. Позволить им сделать с ней это. Она отчаянно озиралась в поисках выхода и вдруг заметила, что охранники все еще с ними – ведут в следующую комнату. Значит, не газ.

Льеке сама не знала, как заставляет свои ноги нести ее дальше, но следующая комната оказалась еще ужаснее. В самом центре возвышались две большие топки. Перед ними стояла транспортная тележка, полная скелетов. Желудок Льеке подкатился к горлу, и, отвернувшись, она срыгнула крошечную порцию хлеба, съеденную на завтрак, и вся сжалась в ожидании удара. Но охранников, похоже, тоже затошнило от этого зрелища, и они погнали женщин дальше.

Почему их ведут так далеко? Льеке нервозно оглянулась на охранников. У всех было оружие, конечно же. Так что, их ждет казнь? Но зачем столько усилий? Почему просто не расстрелять их у стены Блока 11, как обычно?

– Сюда, – провозгласил Кирхнер, входя в еще один зал.

Их камера смерти?

Льеке снова срыгнула. Она не желала умирать в подземелье, в холоде и темноте. Как папа и Тоби узнают, что с ними произошло?

– Мне очень жаль, Тоби, – выдохнула она в вонючий воздух.

А потом вспомнила, что если это произойдет с ними, то, вероятнее всего, произойдет и с мужской половиной семьи, и сама не поняла, утешает ее эта мысль или пугает. У нее кружилась голова, едкий воздух царапал легкие. Возможно, это и не был газ, но ощущался он все равно как отрава.

Но тут они с Сигрид вступили в последнюю комнату, и она, к своему изумлению, увидела, что та вся заставлена стеллажами. На этих стеллажах рядами стояли металлические урны – в точности как те, что Льеке заполняла раньше. Ошарашенная, она развернулась к дверям.

– Что это такое? – пробормотала Берта.

– Колумбарий, – рявкнул Кирхнер. – И ваша задача – его освободить.

Льеке с другими женщинами обводили комнату глазами. Там были тысячи урн, аккуратно расставленных по полкам когда-то в прошлом. Но с какой целью? Уж точно не для родственников, потому что Льеке сама видела, с каким безжалостным пренебрежением с ними обращались. Может, Гитлеру виделся в них парад его победы? Жуткая кавалькада жертв? Или то просто была часть бюрократии смерти – бюрократии, которая теперь выходила нацистам боком, являясь свидетельством их преступлений?

– Начинайте с верхних! – распорядился Кирхнер, указывая на лестницы у задней стены. – Ты! И ты, и ты.

Он подозвал трех охранников помоложе, которые поспешили прислонить лестницы к ближайшим стеллажам.

– Сперва задние, – крикнул Кирхнер. – Так будет эффективней.

– Разбомбить тут все к чертям будет эффективней, – услышала Льеке за спиной чье-то бормотание, и ее губы растянулись в улыбке. Она подавила ее, опасаясь, как бы смех не перерос в истерический припадок. Неужели им правда придется выносить все эти урны?

Очень быстро недоумение у заключенных сменилось отвращением и усталостью. Урны были тяжелые; внутри их погромыхивали фрагменты костей. Крышки держались плохо и часто падали, когда урны поднимали; заключенные с головы до ног покрылись прахом своих погибших подруг. Пыль столбом стояла в воздухе, руки у них были липкие от пота, отчего металлические контейнеры еще чаще падали на пол.

Фрау Грюнвальд, не привыкшая к работе, не говоря уже о такой тяжелой, оказалась совершенно бесполезна, и в конце концов Сигрид предложила построиться и передавать урны к выходу по цепочке. Время от времени они менялись, чтобы каждая могла немного подышать свежим воздухом, но урны никак не заканчивались, и ближе к вечеру у Наоми было ощущение, что она стоит по колено в человеческом прахе.

Давно стемнело, когда эсэсовцы приказали им уходить, коротко бросив «завтра здесь же». Женщины потащились в свой барак, безуспешно пытаясь отряхнуть пепел с одежды, а потом боролись за единственный душ. Льеке думала постирать платье, но Сигрид ее отговорила – в ноябре по ночам холодно, оно не успеет просохнуть, и завтра, в мокром, она простудится насмерть.

Льеке посмотрела на голубую ткань с черным налетом и оторванным воротником и вспомнила, как Наоми велела ей носить свое платье с гордостью. Сейчас это было трудно сделать. У нее бежали мурашки при мысли, что завтра снова придется идти в то мрачное здание, но, по крайней мере, набравшись мужества, терпения и чертова равнодушия, она проживет еще день. Да, работа невыносимая, но это не смерть.

Пока нет.

Глава 30. Декабрь 1944 года. Наоми

Наоми качала маленького Исаака на руках, глядя в его аквамариновые глаза, упиваясь его близостью. Каждый раз, когда ее настигали ужасы, страх и отчаяние Аушвица-Биркенау, она обращалась к своему сыну – причине, по которой ей необходимо было жить. Причине выбраться отсюда.

Она не единственная относилась к нему так. Ее сын стал символом надежды для всего барака, надежды и сопротивления. Каждый день, когда Наоми уходила на работы