Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Они пришли! – выдохнула Сигрид.

В целом это не было сюрпризом. Всю последнюю неделю сотрудницы сжигали бумаги из крематория по приказу перепуганных нацистских властей и понимали, что конец близок. Бои слышались теперь сутками напролет, и вот, когда солнце зашло за заснеженный горизонт, фронт, похоже, добрался до Аушвица.

Сигрид бросилась к дочери и обхватила ее руками.

– Они правда здесь!

Льеке обняла мать в ответ, но ее мысли были с Наоми. Их встреча в медицинской лаборатории помогла ей пережить самые мрачные дни зимы, и, похоже, Наоми оказалась права. Русские наступали, лагерь вот-вот освободят, и они будут вместе. В том числе с маленьким Исааком.

Крики стали громче, ближе. Гораздо ближе, чем стрельба.

– На атаку не похоже, – с опаской заметила Берта.

Они переглянулись. Другим вариантом, самым опасным и безжалостно простым, была ликвидация. Транспорты из лагеря уходили весь ноябрь и декабрь, и теперь Аушвиц-Биркенау был почти пуст. Когда Льеке прибыла туда весной 1943-го, в лагере яблоку негде было упасть, теперь же он был полон едва ли на четверть.

Хотя и это немало людей, чтобы их расстрелять.

Льеке подумала про крематории. Три долгих дня они трудились там, вытаскивая прах и кости и грузя для отправки бог знает куда. Охранники торопили их, задача казалась невыполнимой – урн было слишком много, – и Льеке боялась, что вот-вот умрет. Но ее тело сопротивлялось изо всех сил. Продолжало сопротивляться.

Крик раздался ближе:

– На выход! Сейчас же.

– На выход?

В их подвальном помещении не было окон, но они знали, что на улице не меньше шестнадцати градусов мороза. Час назад они вернулись из конторы, с трудом пробиваясь сквозь снег, и были рады даже такому спартанскому укрытию, как этот барак. Если придется опять выходить наружу…

– Быстро! – Сигрид вскочила на ноги и потянула Льеке за собой. – Надевай все, что у тебя есть. И ботинки. Как следует зашнуруй их. Если это перекличка…

Льеке поняла. Несколько часов на плацу, пока охрана пересчитывает заключенных, означали верную смерть, если она не оденется как следует, так что она вытряхнула на кровать из заплечного мешка все, что у нее было. В последнее время они обзавелись теплыми вещами, воспользовавшись хаосом в лагере, и она натянула под платье грубые мужские брюки, а сверху – сразу три свитера. Погладила на груди шелковую блузку, раздобытую Наоми, и подумала про свою кузину. Может, в Биркенау происходит то же самое? Может, и ее выгоняют сейчас на снег, с ребенком на руках?

Льеке поежилась, но времени на раздумья не было. Она напялила вторую пару носков и сунула ноги в ботинки. Постаралась потуже завязать шнурки. У них над головами эсэсовцы, похоже, в такой же панике метались по своим казармам.

– Возможно, это все-таки русские, – сказала Льеке, указывая пальцем на потолок.

Но тут дверь распахнулась и влетела фрау Грюнвальд в толстой эсэсовской шинели.

– Все наружу. Живо. – Глаза у нее были дикие, обычно аккуратная прическа растрепалась, а голос стал хриплым.

– Что происходит? – спросила Сигрид.

Фрау Грюнвальд невидящими глазами обвела комнату, превратившись на мгновение в обычную женщину, как все они, растерянную и сломленную.

– Мы уезжаем.

– Уезжаем?! Куда?

Фрау Грюнвальд раскинула в стороны руки – «Не знаю», – но тут по ступенькам загремели сапоги эсэсовцев, и она вернулась в прежний, «нацистский», режим.

– Вас не касается, жидовки. Мы уезжаем. Сейчас же на улицу.

Охранник возник у нее за спиной – в шинели и с винтовкой наперевес.

– Вы ее слышали, – рявкнул он, но его глаза нервозно бегали.

Русские пока не подошли, но наверняка были близко.

– Одеяла! – воскликнула Сигрид, хватая их и накидывая поверх нескольких слоев одежды.

Женщины метались по комнате, хватая все, что могли, пока охранник, потеряв терпение, не выстрелил в пол. После этого у них не осталось другого выбора, кроме как подняться по лестнице и выйти в распахнутую дверь.

Снаружи царил хаос. Из всех бараков выгоняли заключенных; некоторые были одеты тепло, как они, другие – просто в тюремную униформу. Прожектора озаряли заснеженный плац; снежинки в их лучах кружились и оседали на бритые головы несчастных, у которых не было шапки или одеяла.

Охрана сновала повсюду: брови нахмурены, оружие на изготовку. Они срывались на заключенных, будто те были виноваты, что им приходится терпеть холод.

– Мы все едем? – шепнула матери Льеке.

– Похоже на то.

– Но куда?

Тот же вопрос задавали друг другу остальные заключенные, пока их выстраивали в колонны по пятеро, как обычно. Даже здесь, в темноте, снегу и панике, охрана вела счет.

– Бюрократия смерти, – шепнула Льеке Сигрид.

Мать улыбнулась и привлекла ее к себе.

– Я знаю, куда мы едем, – сказала она, и ее дыхание согрело ухо Льеке.

– Куда?

– В Салоники.

Льеке прикрыла глаза. Она представила себе родной город с элегантными бульварами, оживленными лавками и кафе, красивым променадом, тянущимся вдоль берега Эгейского моря. Представила, как идет по дороге к их прекрасному дому, вступает в двери и оказывается на знакомой террасе. Они жили, словно в раю, – и сейчас этот рай казался ей стократ благословенным.

Снежинка упала ей на ресницы, и Льеке, моргнув, открыла глаза. Перепуганные узники стояли, едва одетые, под жестоким снегопадом. Все вокруг было коричнево-серым, и за этой пеленой уже не получалось разглядеть далекую бирюзу Салоник.

– Поездка будет адской, – мрачно пробормотала она.

Их погнали по бескрайней территории вместе с тысячами других людей. Снег заглушал звуки и прибавлял страху. Измученные заключенные издавали глухие стоны. Пытались звать родных, высматривали их в полосах света, чередующихся с непроницаемой тьмой. Пар от общего тяжелого дыхания висел над строем: тепло, израсходованное понапрасну. Люди жались друг к другу, ища утешения и поддержки. Единственное, что у них оставалось, – они сами.

Где-то за массой тел скрип железа прорезал приглушенные всхлипы, и по рядам пробежал шепот:

– Ворота! Ворота открываются.

То был момент, которого ждали все в лагере, но не таким образом. Не таким же? Пальцы Льеке уже онемели, и она закутала их одеялом, пытаясь сохранить остатки тепла. Слева от нее молоденькая женщина в одном лишь тоненьком платье и деревянных сабо отчаянно дрожала. Льеке захотелось отдать ей одеяло, но тогда замерзла бы она сама. Даже сейчас, в самом конце, Аушвиц продолжал превращать людей в чудовищ.

– Politische Abteilung! – выкрикнул кто-то. – Где сотрудники политотдела?

Берта вскинула голову.

– Нас зовут!

– Ничего не говори, – прошипела Сигрид.

– Может, нас оставят. Мы вернемся в барак и…

– …и получим пулю в затылок, – отрезала Сигрид. – Молчите. И не поднимайте головы. С остальными у нас больше шансов.

– То есть никаких, – мрачно пробормотала Берта.

– Шанс есть всегда, – сказала Сигрид. – Когда мы отсюда выйдем, шанс обязательно представится.

Надежда была крошечная, но других не оставалось, а этой предстояло вскоре пройти проверку. Подчиняясь приказам, люди впереди колонны уже побрели вперед; Льеке мало что видела, но почувствовала, как толпа зашевелилась и узницы зашептались:

– Мужчины! Они выводят мужчин.

Сердце