Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Папа! И Тоби.

Они должны были идти где-то там. Могли прямо сейчас маршировать через ворота с бесчеловечным девизом Труд освобождает. Вместе ли они? Здоровы ли? Оправился ли отец от ран, полученных при бомбежке? Достаточно ли у них одежды? Разум Льеке содрогался при этих мыслях от страха.

– Нам надо добраться до них, – шепнула она Сигрид, но, уже произнося эти слова, поняла, что это невозможно.

Охранники стояли единым кордоном, не позволяя женщинам-заключенным из Гауптлагеря приближаться к мужчинам, выходящим в ворота. Это была мелочная, бессмысленная жестокость, причиняемая намеренно – как и все в их жутком лагере. Мужчин и женщин надо держать раздельно, вести строгий подсчет, гнать узников быстрым шагом. Льеке оставалось лишь надеяться, что папа и Тоби – повзрослевший, сильный Тоби – доживут до конца пути. Но где заканчивается их путь?

Люди сходили с ума от тревоги. Мороз пробирал до костей, едва прикрытых истощенными мышцами, и все сложней становилось верить, что такая жизнь стоит борьбы.

– Держись за меня, – инструктировала дочь Сигрид. – Что бы ни случилось, держись.

– Семейная паутина, – прошептала Льеке в ответ.

Еще никогда эта паутина не натягивалась так сильно, но ворота Аушвица были открыты, и перед ними лежал внешний мир – холодный, темный и полный опасностей, но без колючей проволоки и без заборов. Он наполнял ее надеждой… и ужасом.

Глава 32. 17 января 1945 года. Наоми

Поначалу, когда в темноте раздался грохот, Наоми подумала, что это русские. Она сидела в бараке – бывшем детском саду, – закутанная в одеяло вместе с крошкой Исааком, когда услышала шум: стрельбу и выкрики снаружи.

Ана оглянулась на нее от матраса, на котором лежала заключенная по имени Маргарита: женщина рожала, и они с Эстер помогали ей.

– Это еще что такое? – спросила она.

– Освобождение? – осмелилась предположить Наоми.

Это было возможно, безусловно. Многие эсэсовцы покинули лагерь, ухватившись за возможность сопровождать узников на запад. Мандель ушла еще до Рождества, Грезе – на прошлой неделе, и хотя ограды все еще гудели от электрического тока и охрана стреляла в тех, кто приближался к сторожевым вышкам, оставшиеся конвоиры лишились былой тяги к садизму. Но все равно, когда с улицы донесся угрожающий топот сапог по жесткой, промерзшей земле, те, кто не проснулся от криков Маргариты, сели, сонно моргая.

– Родильный дом, на выход! – раздался приказ. – Пора уходить – мы оставляем лагерь.

Оставляем лагерь!

Внезапно в барак упал луч фонаря; он бешено заплясал по стенам, выхватывая из темноты рисунки детей, давно сгинувших в газовых камерах, и освещая перепуганные лица оставшихся заключенных. Охранники ворвались внутрь, и Наоми спешно прикрыла Исаака одеялом, держа его на коленях. Каким-то образом ее малышу удалось протянуть три месяца в лагере смерти, но что с ним будет сейчас? Она прижала его к груди, молясь, чтобы Исаака не заметили.

– Уходим! – кричала охрана.

– Но куда? – храбро спросила Эстер.

– На запад, – последовал короткий ответ.

– Но железнодорожная ветка не работает.

Охранник ощерился на нее:

– Пойдете на своих двоих, жидовки. До других станций. Гляйвица или Водзислава-Сленски.

– Но до них много километров! – запротестовал кто-то.

Наоми почувствовала, как зашевелился Исаак, и тихонько покачала его под одеялом; ее сердце выпрыгивало из груди от страха.

– Поэтому и надо идти, сейчас же! – Охранник терял терпение; он поднял вверх ружье.

Но воздух за дверями был непроницаемо-черным, а земля – смертельно-белой, и женщины все равно колебались.

– Вам не нравится холод? – рявкнул нацист. – Ну так, может, мне вас согреть? Капо барака – спички!

Все тут же повскакали на ноги. Какой бы угрожающей ни казалась ночь, гореть никто не хотел. Женщины хватали одеяла и заворачивались в них, прежде чем выйти наружу. Наоми судорожно озиралась по сторонам: она не может вынести Исаака туда, его крошечные легкие не выдержат морозного воздуха.

Она отступила назад, держа сына под одеялом и проклиная открытое пространство детского сада. В Блоке 24 она могла бы укрыться в темном углу за какими-нибудь нарами, но здесь прятаться было негде.

Маргарита застонала от боли, и, покосившись на Эстер, Ана встала перед охранником.

– Эта женщина не может идти. У нее схватки.

Охранник окинул Маргариту взглядом с нескрываемым отвращением.

– Ладно. Пусть остается. И все остальные, кто не может встать. А прочие…

– Их нельзя бросить одних, – настаивала Ана. – Я за ними присмотрю.

– Ты? Хочешь остаться здесь? С ними?

– Это мои пациентки, – не сдавалась Ана.

– Они покойницы! Электричество отключено, вода тоже. Здесь нет дров, нет еды и нет никого, чтобы защитить вас, когда придут красные. Они заберут все, что смогут, – провизию, вещи, женщин. Если вы думаете, что они вас спасут, то сильно ошибаетесь. С нами вам будет гораздо лучше.

Он осклабился, глядя на них.

Наоми содрогнулась от воспоминания об атаках Раймунда. «Неправда!» – хотелось закричать ей, но протесты ни к чему бы не привели.

Ана спокойно покачала головой и повернулась назад к своей пациентке.

Эстер встала рядом с ней.

– Я тоже остаюсь, – заявила она вежливо, но твердо. – На моем попечении пациентки, которые не могут подняться.

– Ты? – скривился охранник. – Ты сумасшедшая. Я не думаю…

Но в этот момент с улицы позвали:

– Что вы тянете? Эта охрана совсем бестолковая?

– Ладно! – рявкнул нацист. – Оставайтесь с покойницами, раз вам охота. Остальные – на выход!

Он заметил Наоми и схватил ее за руку, поднимая на ноги. Она закричала – Исаак скатился с ее колен на пол, – но охранник слишком увлекся, толкая ее к дверям, так что не заметил ребенка. Оглянувшись назад, Наоми увидела, как Эстер быстро набросила на Исаака одеяло.

– Она тоже медсестра! – воскликнула Эстер, тянясь к Наоми.

Но охранник взревел:

– Нет! Она идет. Живо!

Наоми в спину уперся ружейный ствол, и у нее не осталось выбора, кроме как присоединиться к толпе на улице. Громко щелкали хлысты, заливались собаки. В дверях Наоми в отчаянии обернулась: их с Эстер взгляды встретились, и Наоми поняла, что ее подруга не даст малышу умереть. Однако ей было невыносимо расставаться с ним. Она хотела сама его оберегать. Наоми подумала нырнуть в сторону, но охранник схватил ее за шею и толкнул в людскую массу, топтавшуюся между бараками Биркенау.

– Лодзь! – услышала она крик Эстер. – Собор Святого Станислава.

Наоми постаралась кивнуть, ослепленная снегом и слезами. Она понятия не имела, где находится Лодзь и как туда добраться. Неужели она так долго сохраняла своего ребенка, чтобы потерять его в эти финальные моменты?

Думай, – велела она себе. – Ты должна думать. Она выживала в Аушвице благодаря планированию и предприимчивости, ловкости и смекалке. И не могла сейчас позволить себе потерять голову – только не в этот критический миг! Каждый шаг прочь от барака казался ей агонией, но должен быть и путь назад – надо только его придумать.

– Мама! – закричал кто-то.

Это слово вонзилось в Наоми, словно пуля.

– Таша! – воскликнула женщина, шедшая