Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

перед Наоми, пытаясь пробиться сквозь толпу. Одеяло соскользнуло с ее головы, и Наоми, ошеломленная, увидела роскошные рыжие волосы, стриженные, как у всех в Аушвице, но буквально сияющие среди темноты.

– Она взрослая! – закричала женщина. – Ей шестнадцать.

Наоми огляделась по сторонам в поисках Таши, но та, видимо, осталась в бараке, оторванная от своей рыжеволосой матери, как Исаак был оторван от нее.

– Никаких детей, – отрезал охранник.

– Но…

– И никаких «но», еврейка. – Он ударил ее в спину прикладом и расхохотался, когда женщина едва не упала.

– Мама! – снова позвал голос, и на этот раз Наоми успела заметить проблеск таких же рыжих волос в дверном проеме ближайшего барака.

Охранник наставил на девушку ружье, и женщина вцепилась в его руку; собственный страх у нее отступил перед страхом за ребенка.

– Не надо!

Охранник усмехнулся и медленно, целенаправленно развернул ружье так, что его дуло оказалось у женщины перед лицом.

Наоми зажала рот ладонями. Девушка закричала – долгое, протяжное «не-е-е-ет!», – и ее крик эхом отдался у Наоми в сердце, но тут мимо прошел офицер, и охранник удовольствовался тем, что толкнул женщину обратно в строй заключенных.

Мать и дочь кричали друг другу, что любят, и их голоса отдавались эхом у Наоми в ушах – громче, чем плач и стоны, чем лай овчарок и щелчки хлыстов, громче даже собственной нарастающей паники. Эти двое плели семейную паутину, и ей следовало поступить так же.

– Мы скоро увидимся, – кричала женщина. – Держись, Таша, и мы друг друга найдем. Мы встретимся в…

Но ее толкнули и погнали прочь, оторвав от дочери с бессмысленной жестокостью. Наоми стиснула зубы. С ней этого не случится. Ни за что.

Она огляделась: людей по всему лагерю выгоняли из бараков и вели мимо разрушенного крематория к неработающей железнодорожной станции, а оттуда к воротам. Она так долго мечтала покинуть Биркенау – но не без своего ребенка. Только вместе с ним.

По земле бегали лучи прожекторов со сторожевых вышек, но бараки отбрасывали густые тени. Она протиснулась к краю колонны. Охранники были повсюду, но в общем хаосе можно было дождаться момента и…

Наоми сделала глубокий вдох. На ней была «организованная» в Канаде одежда, но на улице даже сквозь многочисленные слои проникал мертвенный холод. Она поежилась и постаралась сосредоточиться.

И вот он выпал – ее шанс. Ближайший охранник отвернулся ударить кого-то. Сейчас или никогда. Собрав в кулак все свое мужество, Наоми скользнула в сторону и прижалась к стене ближайшего барака. Нестройная колонна продолжала двигаться, не заметив ее пропажи, но приближались еще конвойные. Надо было скорее спрятаться.

Укрытие оставалось только одно. При мысли о нем Наоми едва не стошнило, но желудок сейчас был меньшей из ее тревог. Рядом с ней, возле стены, грудой лежали мертвые тела, брошенные замерзать. Их частично присыпал снег, но из груды все равно торчали руки и ноги, и чей-то палец будто манил Наоми: Иди к нам. Мы тебя защитим.

Почему бы и нет? Мертвые в любом случае милосерднее, чем нацисты.

Наоми опустилась на колени и зарылась в снег рядом с кучей трупов. Ей пришлось сдвинуть несколько из них, чтобы поместиться, но они будто гостеприимно раздвигались сами, а потом сдвигались назад, прикрывая ее. Казалось, они даже хранят тепло; оставалось лишь молиться, чтобы Ане и Эстер позволили остаться и чтобы Исаак по-прежнему был с ними.

Надо проявить терпение, говорила Наоми себе. Надо ждать и молиться, что любовь одержит верх над ненавистью. Наоми сидела, зажатая среди мертвецов, а жалкий бесконечный парад полуживых тянулся перед ней, волоча ноги и стеная. Биркенау пустел, и в конце концов Наоми осталась одна.

Глава 33. Льеке

– Вперед. Идем вперед. Продолжаем идти.

Эти слова бесконечно слетали с губ Сигрид, будто она превратилась в механическую куклу. Льеке сжимала локоть матери, заглядывая в ее глаза, остекленевшие на безжалостном морозе, на ее руки, сложенные на пустом животе, на губы, потрескавшиеся от снега, которым они питались с тех пор, как покинули Аушвиц два бесконечных дня и ночи назад. Она и сама выглядела точно так же.

– Вперед. Идем вперед. Продолжаем идти.

Это было похоже на детские сказки, которые Сигрид читала Льеке и Тоби, когда они были маленькими; слова, повторявшиеся на каждой странице, задававшие не только смысл, но и ритм. В те времена они предназначались для того, чтобы Льеке заснула, теперь же – чтобы она оставалась в живых.

– Вперед. Идем вперед…

Льеке хотелось заткнуть уши. Она шла вперед, хотя каждая клеточка ее тела требовала остановки. Ее ботинки промокли насквозь, натирая кожу, еще оставшуюся на стопах. Ее ноги болели, пустой желудок ныл, а душа – самое опасное – мечтала об освобождении. Каждый шаг был мукой, дороге не было конца. Льеке начинала думать, что его вообще не предвидится.

Название пробежало по их поредевшему строю: заключенных гнали к станции, чтобы посадить на поезд до рейха, но Льеке не сумела уловить польского слова и понятия не имела, где это.

– Наверное, уже недалеко, – прошептала она почти в таком же оглушенном состоянии, как Сигрид. – Иначе зачем им даже пытаться?

Однако ей казалось, что нацисты утратили логику вместе с их танками, самолетами и границами, растянувшимися на всю Европу. Для остального мира то была великолепная новость. Льеке представляла себе семьи в Великобритании, Франции и России, даже в ее дорогой Греции, рассуждающие с облегчением об уменьшении германской территории, но здесь, в самом сердце ужаса, война казалась еще реальнее, чем раньше.

Все кончено! – хотелось ей крикнуть охранникам, шагавшим по обеим сторонам от колонны беспомощных узниц. – Вы проиграли. Сдавайтесь.

Но нацистам предстояло сразиться в последней битве, и даже если у них оставались только полуживые скелеты, они были намерены в ней победить.

Да, охрана тоже была недовольна. Возможно, у них оставались ботинки на меху, шерстяные шинели, теплые шапки и перчатки, но они тоже стали пленниками мучительного марша в никуда, как и заключенные. Хотя на ночевки по пути строй останавливался в амбарах и сараях, им тоже не удавалось отдохнуть. Офицеры занимали фермерские дома, требуя разместить их со всеми удобствами, но охранники должны были охранять, а потому ютились на соломе со своими жалкими подопечными.

Их количество сокращалось: Льеке замечала, как многие конвойные потихоньку скрывались в темноте польской ночи. Она вглядывалась в лица тех, кто шел с ней рядом, чтобы запомнить их на случай, если впоследствии этих людей призовут к ответу. Солдаты, такие молодые, уже посылали людей на смерть. Они расстреливали их всего лишь за то, что те спотыкались, выполняя тяжелейшую работу. Хлестали кнутами, подвергали садистским пыткам и, самое страшное, толпами загоняли в газовые камеры. Льеке надеялась, что их еще ждет расплата за совершенные преступления.

– Вперед. Идем вперед. Продолжаем идти.

Слова Сигрид