Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Боже, Наоми любила своего сына! Однако ей начинало казаться, что они никогда не выберутся отсюда, что Биркенау и есть целый мир, а они в нем – единственные выжившие. Неужели он скажет первое «мама» в этом безжизненном воздухе? Сделает первые шаги по утоптанной сапогами земле? Будет учить первые буквы в их опустевшем детском саду? Нет! У нее просто истерика. Но до чего же тяжело!

На следующий день еще у одной женщины начались роды. Наоми проснулась от голоса Аны, тихонько разговаривавшей с ней.

– Ты прекрасно справляешься, Юстина, – подбадривала акушерка голосом таким спокойным, будто они находились в безупречно стерильном госпитале, не в брошенном лагере между отступившими немцами и наступающей Красной армией. – Ложись ближе к печи. Скоро уже можно будет тужиться.

Наоми выбралась из постели и пошла присмотреть за супом, который Ана варила в котле. Исаак завозился в перевязи у нее на груди, и Наоми улыбнулась.

– Еще немножко, Юстина, – приговаривала Ана. – Малыш появится на свет, а там и помощь придет, и мы…

Снаружи раздался грохот, и все в бараке подпрыгнули. Исаак испуганно вскрикнул, и Наоми развернулась, собираясь отругать Ташу, которая ворвалась в барак вместе с Георгом, но тут увидела лицо девочки.

– Они здесь. Солдаты пришли.

– Очень вовремя, – подшутила Юстина, но тут же сморщилась от новой схватки.

– Твой ребенок родится свободным, – заверила ее Наоми, похлопав по спине.

Потом она, следом за Ташей, выбежала на улицу. На дальнем конце лагеря несколько военных грузовиков осторожно въезжали в ворота. Солдаты спрыгивали на землю, поднимали винтовки, но быстро убеждались, что лагерь пуст. Наоми видела, как они движутся вперед, осматривая бесконечный строй деревянных бараков, колючую проволоку, сторожевые вышки. Время от времени кто-нибудь наклонялся, что-то разглядывал на земле и выпрямлялся снова – очевидно, солдаты натыкались на трупы, устилавшие землю Биркенау, как галька морской берег.

– Сюда! – Наоми запрыгала, размахивая руками. Исаак издал протестующий вопль, и она повыше посадила его в своей перевязи, чтобы он лучше видел. – Мы здесь!

Таша и Георг присоединились к ней, подпрыгивая и призывая солдат, и Наоми увидела, как один из грузовиков свернул в их сторону. Внезапно на нее навалился ужас. Что их охранники говорили про русских? Они заберут все, что смогут.

У нее по коже побежал мороз при воспоминании о том, как Раймунд наклонял ее над столом. Это не моя вина. А твоя. Я не могу доверять еврейке. Она услышала яростную игру Агаты на скрипке, заново ощутила боль, стыд и страх, пронзающие до самых костей.

Наоми схватила Ташу за руку.

– Может, нам не стоит…

Но было уже поздно. Грузовик подъезжал; мужчины смотрели на них усталыми глазами. Наоми сжалась, но они стали спрыгивать – со смущенными улыбками солдаты искали в карманах леденцы и протягивали им на раскрытых ладонях, как напуганным лошадям.

– Простите, – постоянно повторял один из них на ломаном польском, потом на немецком. – Нам очень жаль.

Наоми смотрела на раскрытую ладонь. Ужас, еще мгновение назад сжимавший ей горло, начал отступать. Он пришел не вместе с этими людьми. Он пришел из прошлого – вместе с голосом Раймунда, со стыдом и болью, которые так долго жили в ней. И вдруг она поняла, что была права. Все это время какая-то часть ее знала: их охранники лгут. Они сами уже забрали у нее почти все, что могли. А русские солдаты рылись в карманах в поисках леденцов и просили прощения.

Исаак потянулся за леденцом: насмотрелся, как другие лезут за ними, и решил повторить. Его глаза широко распахнулись, будто липкая конфетка была самым вкусным на свете деликатесом, и Наоми подумала, что, возможно, так оно и есть. В конце концов, леденец был сладок не только от сахара, но и от ощущения свободы. А у свободы самый сладкий вкус на земле.

Глава 35. Льеке

Шаги приблизились, и кто-то кашлянул – явно мужчина.

– Мы почти сбежали, – простонала Сигрид. – Почти освободились.

– Тсс, мама, – одернула ее Льеке. – Может, они пройдут мимо.

Надежда оказалась тщетной. Их хижина была единственным убежищем на много километров, и любой конвой в поисках беглецов направился бы прямиком к ней.

Берта поднялась на ноги.

– Если они за нами, надо их встретить.

Она схватила из угла лопату и встала у двери, расставив ноги пошире.

Снаружи доносился шепот – мужчины переговаривались. Вот-вот они войдут. Льеке тоже встала и подняла Сигрид. Взяла в руки закопченный котел; замахиваться им будет неудобно, но это лучше, чем ничего. Она тоже расставила ноги, подражая Берте, но колени у нее подкашивались, и когда в дверь постучали, Льеке в панике прислонилась к стене.

– Алло! – позвал голос. – Est-ce qu’il y a quelqu’un la?[3]

– Французы! – ахнула Берта. – Oui, – сказала она в сторону двери. – Qui etes-vous?[4]

– Военнопленные из лагеря Любяж. Позволите войти?

Военнопленные? Льеке не разобрала названия их лагеря, но оно не имело значения. Эти мужчины бежали от нацистов, как они сами. И это «позволите войти?»! Льеке поверить не могла, что слышит такое. Два долгих года никто не спрашивал у нее ни на что разрешения, и она вцепилась в стену с головокружением от внезапной вежливости.

Берта поглядела на Льеке и Сигрид; те кивнули.

– Oui. Entrez![5]

Дверь распахнулась, и двое мужчин вступили внутрь. Они были худые, небритые, но отвесили дамам легкие поклоны, будто явились в элегантных смокингах на великосветский бал. Льеке хихикнула, и тот из двоих, который был повыше – он представился как Рено, – улыбнулся ей.

– Какой прекрасный звук, мадемуазель.

Она опять хихикнула – не смогла удержаться. Они уже решили, что нацисты вот-вот всадят пули им в головы, а вместо этого увидели очаровательных французов, галантных кавалеров.

– Это звук свободы, – торжественно добавил Клод, старший.

Льеке рассмеялась в полный голос. Сигрид подхватила, Берта присоединилась к ним. Мужчины переглянулись, потом поцокали языками, а в следующий миг они уже хохотали хором, стиснутые в крошечной хижине в незнакомом лесу, далеко от дома, но на свободе. Что за дивное, восхитительное чувство!

Интересно, Тоби тоже свободен? – думала Льеке. А отец? Эта мысль ее отрезвила, но и напомнила, что следует доверять их силам. Кто знает, где они сейчас и сколько времени уйдет, чтобы их найти? Оглядывая промороженную хижину, полную незнакомцев, она осознала, что Салоники еще очень, очень далеко, и рада была опять опуститься на пол и погрузиться в усталый сон.

Французы проснулись рано и вышли, чтобы дать женщинам возможность привести себя в порядок. Когда Льеке тоже понадобилось выйти, она распахнула дверь и увидела, что мужчины расчистили снег вокруг хижины и проложили едва заметную тропинку в лес. Их нигде не было видно, и впервые с тех пор,