Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Ей вспомнились жуткие сточные канавы в Биркенау и женщина, которая утонула в испражнениях в их первую ночь. Она ощутила, как внутри закипает гнев, до того подавлявшийся всепоглощающим страхом. Как смели нацисты обращаться с узницами подобным образом? Как смели быть такими жестокими садистами?

Она вспомнила, как в 1942 году на площади Элефтериас нацисты издевались над собранными там еврейскими мужчинами. Подумала про Кристоса, получившего ранение, защищая свою страну – как на него хотели натравить собаку, – и внезапно, вскочив на ноги, стала хвататься за еловые ветви, рвать их и ломать, колотить в стволы, будто сражаясь с врагом, на что ни разу не осмелилась в лагере.

– Трусиха, – ругала она себя на греческом. – Глупая, жалкая, слабая трусиха.

Очередная ветка с хрустом отломилась, и Льеке ухватилась за следующую. Жесткая кора царапала ей руки, но вид красных капель крови на белом снегу доставлял удовольствие.

– Ублюдки! – кричала Льеке. – Гребаные ублюдки!

Чьи-то руки обхватили ее; она, дернувшись, стала отбиваться.

– Тсс, – прошептал на ухо мягкий голос. – Тише, девочка. Это всего лишь я, Клод. Все хорошо. Успокойся.

– Нет! – запротестовала Льеке. Она не желала успокаиваться. Ей хотелось бушевать. Гнев придавал ей силы.

Клод поцокал языком.

– Ну ладно, – сказал он. – Если хочешь злиться, то хотя бы направь свою злость в полезное русло. Пойдем охотиться со мной.

Льеке замерла.

– Охотиться?

– Ну да. Нам же надо что-то есть, правда?

Желудок Льеке заурчал, и она поглядела сначала на свой живот, а потом на Клода. Он держал в руке пистолет, и от этого зрелища она опять дернулась.

– Не стреляй!

– Я и не собирался. – Он торопливо отвел руку с пистолетом в сторону. – Я не буду стрелять в тебя, обещаю. Мы же друзья, Льеке! Союзники.

– Да. Прости. Я… не привыкла к друзьям.

Он печально посмотрел на нее.

– Как и мы все. Мир перевернулся с ног на голову, но когда-нибудь мы поставим его на место. Правда?

Льеке ничего не ответила. Гнев никуда не исчез, но теперь ей хотя бы было куда его направить. Она отбросила ветку и вытерла окровавленные ладони о юбку.

– На охоту?

Клод протянул ей руку:

– Идем.

Заглянув в хижину, чтобы предупредить мать, Льеке направилась следом за французом в лес. Он крался впереди, высматривая добычу. Снег наконец прекратился, и у них над головами сияло лазурное небо. Солнце сверкало на серебристом инее, подернувшем каждую сосновую иголку, и с ветвей срывались крупные капли с миниатюрными отражениями деревьев в них.

– Как красиво, – прошептала Льеке, невольно понизив голос.

– На земле еще осталось много красоты, – ответил Клод. – Просто нам придется заново учиться ее замечать.

– Да ты философ.

Он смутился.

– И думать тоже придется учиться заново. Чтобы все это как-то пережить. Я уже начал.

Льеке улыбнулась. Он был прав, этот застенчивый француз. Ей тоже не помешало бы заново научиться думать, не позволяя гневу заслонять все остальное. Но сначала надо найти семью, а для этого необходимо выжить. Битва еще не выиграна.

– Вон там! – Клод внезапно остановился. В снегу перед ними виднелись крошечные следы, ведущие за деревья. – Кролик! – шепнул он. – Вкусный.

У Льеке потекли слюнки.

– Ты мне поможешь? – спросил Клод.

Она кивнула и внимательно выслушала его инструкции: зайти сзади, а потом зашуметь в кустах, чтобы кролики выбежали на тропинку. Она почувствовала себя злюкой, гоняющейся за несчастными созданиями, как совсем недавно гонялись за ней.

– Я отличный стрелок, – заверил Льеке Клод, прочитавший ее мысли. – Все будет очень быстро.

Она кивнула и пошла туда, куда он указал. В снегу суетилось несколько кроликов, пытавшихся раскопать прошлогоднюю траву. Заметив ее, они замерли, и тут Льеке громко хлопнула в ладоши. Звук эхом разнесся по лесу, и кролики кинулись по тропке в сторону Клода. Через секунду прогремел выстрел, потом еще один. Льеке расстроилась.

– Ты сказал, это будет быстро, – упрекнула она Клода, шагая назад, но тут поняла, что он держит двух кроликов, застреленных точно в головы. – О. Я вижу. Извини.

– Я отличный стрелок, – повторил Клод с такой торжественностью, что Льеке опять рассмеялась и, взяв его под руку, двинулась с добычей к хижине.

Остальные при звуках выстрелов перепугались, но пришли в восторг, когда увидели кроликов. Берта набрала хвороста для костра и сейчас вращала палочку на кусочке коры, чтобы добыть огонь. От коры пошел дым, и вскоре костер уже горел. Рено вернулся из близлежащей деревни с луком, морковью и яблоками, раздобытыми в тамошней лавке.

– Да! – радостно вскричала Берта.

Они подбросили в костер еще хвороста, наслаждаясь теплом.

– Только тихо! – предупредил Рено.

Льеке понимала, что они не знают, кто может красться снаружи. От нацистов они, может, и спаслись, но по лесу бродили и другие заключенные. Сигрид закрыла на окнах покосившиеся ставни, а Берта взяла кролика и, приняв из рук Рено охотничий нож, ловко его освежевала.

– Ты явно не в первый раз, – заметил Рено с восхищением.

Берта пожала плечами.

– Я деревенская девчонка. – Помолчав, она произнесла это еще раз: – Я деревенская девчонка из Влколинеца. Не пленница. Не номер. Деревенская девчонка.

Она с улыбкой обвела глазами хижину.

Клод зааплодировал ей:

– О да, мадам, истинно так!

Очень скоро котелок закипел, и запах похлебки проник Льеке в ноздри; она больше ни о чем не могла думать, кроме как о будущем обеде. Ожидание пищи было одновременно мукой и наслаждением, и когда Льеке наконец проглотила первую ложку, вкус и аромат захватили ее с головой.

Дело было не только во вкусе – даже после лагерного супа из полусгнивших овощей, – но и в том, что они приготовили похлебку вместе, сами, и что сидели мирным кругом у огня, спокойно наслаждаясь едой и беседой, питая свои тела и души. Конечно, компания была причудливая, но доброжелательная, и в ту ночь, с полным желудком и полным сердцем, Льеке спала так сладко, как никогда за последние два года.

Однако наступило одно утро, за ним другое, и простые радости вольной жизни начали блекнуть. Они заходили во многие деревни, но встречали обидную враждебность со стороны большинства жителей, за исключением немногочисленных добрых самаритян. Один фермер угостил их чудесными варениками, приготовленными его женой, но попросил не задерживаться.

– Нацисты все еще близко, – сказал он на неуверенном французском, – и они расстреливают всех, кто оказывает содействие заключенным.

– Мы не заключенные, – возразил Рено. – Мы свободные люди.

Звучало это прекрасно, но не имело значения, поскольку им некуда было идти.

А потом, в один день, когда Льеке уже стало казаться, что они живут в какой-то переходной зоне, Рено бегом ворвался в хижину.

– Новости! – воскликнул он.

– Какие? – спросили остальные.

Но он лишь широко улыбался, и тогда Берта, вскочив на ноги, встряхнула француза за плечи.

– В чем дело, Рено?

– Русские освободили Аушвиц.

Они вытаращились на него и начали засыпать вопросами:

– Как ты узнал?

– Германия капитулировала?

– Война