Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Льеке поглядела на него и, помимо своей воли улыбнулась.

– Все философствуешь, Клод?

– Конечно. Присмотрись внимательней: сторожа не немцы, а русские. И они улыбаются. Ты когда-нибудь видела, чтобы нацисты улыбались?

– Если только злорадно, – сказала Льеке.

Он похлопал ее по плечу.

– Ты справишься, девочка.

Она не была в этом так уверена, но оценила его убежденность, да и выбора у них не оставалось, потому что охранник шагнул вперед и спросил их имена; Рено и Берта их уже назвали. Охранник все записал, и у Льеке закружилась голова. Она не хотела быть в списках. Списки вели к казням.

– Бюрократия смерти, – шепнула она матери.

Но охранник отступил в сторону, приглашая их входить, как будто Аушвиц был роскошным отелем, и, к ее изумлению, молоденькая медсестра в белоснежной форме Красного Креста протянула к ним руки.

– Здравствуйте, – сказала она. – Bienvenue, welcome, witamy.

– Καλώς ορίσατε, – подсказала Льеке.

– Венгерский? – переспросила медсестра, растерявшись.

– Греческий.

– Греческий! Как здорово.

– Здорово?! Здорово, что они затолкали нас в поезда, как скот, и притащили сюда?

– Льеке! – одернула дочь Сигрид. Она едва держалась на ногах и с радостью оперлась на протянутую руку медсестры, но все еще находила в себе силы на вежливость.

Льеке стало неловко.

– Простите. – Она покосилась на Клода. Надо учиться думать заново, – напомнила она себе. Но злость в ней так и полыхала.

– Я понимаю, – кивнула медсестра. – Искренне сочувствую вашим страданиям.

– Спасибо, – запнувшись, пробормотала Льеке.

Эта славная девушка была не виновата, что не могла представить, через что им пришлось пройти. Никто не мог этого представить. А уж тем более пережить.

– Пожалуйста, пройдите в эту сторону, – продолжала медсестра. – Госпиталь вон там.

– В Блоке десять? – отшатнулась Льеке.

– Кажется, да, этот номер указан на дверях. А что такое?

– Вы знаете, чем они занимались там? Спросите Берту! – Льеке вытащила вперед свою подругу. – Что с тобой делали в десятом блоке, Берта?

Та яростно затрясла головой.

– Вещи, которые не должны повториться, – воскликнула она. – Вещи, которым не место в цивилизованном мире. Которые делать нельзя.

– Не при нас, – горячо подхватила медсестра. – Мы здесь, чтобы о вас позаботиться.

– И только это сейчас имеет значение. – Берта кивнула и крепко сжала губы.

– Но разве ты не злишься? – спросила Льеке. – Не хочешь, чтобы люди узнали, что случилось с тобой?

Берта обдумала ее слова.

– Возможно, но я не хочу, чтобы меня заставляли рассказывать. Не хочу опять погружаться в воспоминания.

– Даже чтобы привлечь их к ответственности?

– Ответственности… – прошептала Берта, словно Льеке говорила про единорогов из сказки.

Но они уже подходили к дверям, и медсестра приглашала их внутрь. Льеке увидела ряды мягких белоснежных постелей, пациентов в разноцветных пижамах. По проходу двигалась тележка с кофе и… неужели это булочки? Она ахнула.

– Не так уж плохо? – тихонько обратилась к ней медсестра.

Льеке развернулась.

– Простите, что накричала на вас.

Девушка пожала плечами.

– Если бы я пережила то, что пережили вы, то тоже кричала бы – да так, что небесам стало бы тошно.

– Красиво сказано, – улыбнулся Клод.

Льеке сделала несколько глубоких вдохов и огляделась по сторонам, пытаясь привыкнуть к новому миру, где Аушвиц был просто точкой на карте, а не синонимом ада. Медсестра подвела Сигрид к ближайшей кровати и позвала врача. Льеке очень, очень обрадовалась, что ее мама получит лечение, в котором так нуждается.

Подошла еще одна медсестра, держа в руках планшетку с листом бумаги.

– Опять списки? – простонала Льеке. Остались ли прежние архивы в ее конторе, всего в паре бараков отсюда? Остались ли кучи бланков, которые она заполняла, удостоверяя казни в газовых камерах, истребление и расстрелы ее народа?

– Льеке гречанка, – сказала первая медсестра, стоя над кроватью Сигрид.

– Гречанка? Как необычно. Хотя… в госпитале есть еще девушка из Греции.

– Девушка из Греции? – Это могла быть только ее двоюродная сестра. Льеке мгновенно вспомнились дерзкая улыбка Наоми, любопытные глаза, безудержный оптимизм. – Как ее имя?

Медсестра задумалась.

– Натали? Или нет…

– Наоми? – подсказала Льеке с колотящимся сердцем.

– Наоми! Да!

– И ее малыш?

– Крошка Исаак, все верно. Вы знакомы?

– Знакомы? – воскликнула Льеке. – Она моя кузина!

Внезапно Аушвиц словно залило солнце. Ее страхи развеялись, и она уверенно ступила в барак.

– Пожалуйста, отведите меня к ней!

– Конечно. Сюда. – Медсестра повела ее к дальнему ряду кроватей.

Льеке заторопилась следом. Но койка оказалась пуста.

– Где она? – ахнула Льеке.

– Вы ищете Наоми? – спросила седоволосая дама.

– Да. – Льеке схватила ее за обе руки. – Да, пожалуйста! Вы знаете, где она?

– Уехала сегодня утром, на юг. Мне очень жаль.

– Нет! – У Льеке подкосились ноги.

Мысль о том, что сейчас она увидит сестру, показалась ей лучшим на свете лекарством, а теперь выяснялось, что Наоми здесь нет. Снова они потерялись.

Глава 38. Наоми

Наоми дернулась, стоило поезду подкатить к платформе – толпа хлынула вперед, едва не повалив ее с Исааком на рельсы.

– Поосторожней! – крикнула она сердито. Она была так счастлива, выходя за ворота лагеря этим утром. Прощаться с Аной и Эстер было невероятно тяжело, но ее взор стремился на юг с самого прихода русских, и сейчас, казалось, пришло время стопам последовать за ним. Однако, стоя на платформе, Наоми не была в этом так уверена. Вокруг толпились люди, и некоторые были весьма агрессивны.

– Ты не лучше нацистов! – рявкнула она на мужчину, который оттолкнул ее в сторону в попытке забраться в вагон.

– Выживают сильнейшие, – огрызнулся он в ответ. – Добро пожаловать в реальный мир, крошка.

Если это был реальный мир, Наоми отказывалась становиться его частью. Она крепче прижала Исаака к себе и отступила назад. Поезд быстро наполнялся, люди напирали, заставляя тех, кто уже находился в вагоне, ужиматься, чтобы образовалось еще место.

– Прошу! – умолял юноша с одной ногой. – Прошу, впустите меня! Мне надо домой, к матери. Я ей обещал. Обещал, что вернусь.

Бывшие узники, не обращая на него внимания, рвались вперед; наконец юноша, подняв костыль, стал им прокладывать себе дорогу. Наоми была рада за него – наверное, – но поездка в переполненном вагоне слишком напоминала ее путь в лагерь два года назад, и она не могла заставить себя сдвинуться с места.

– В другой раз, – сказала она Исааку, спускаясь с платформы и выходя назад на дорогу. Возвратиться в Аушвиц было все равно что приговорить себя к вечному существованию там, но какой у нее оставался выбор? Некоторые спали прямо на станции, чтобы сесть в следующий поезд, куда бы он ни направлялся, но у нее был ребенок. Ни у кого не было. Дети не пережили эту бойню.

За исключением малыша Наоми. И так оно должно было остаться.

Она медленно брела по дороге к лагерю, будто мотылек, летящий на гибельный огонь. Наоми миновала ворота, низко опустив голову, и двинулась к мрачным баракам, в одном из которых располагался госпиталь.

– По крайней мере, там будет Ана, – говорила она Исааку. – И Эстер. Ты же любишь свою тетю Эстер, правда?

Он любил. И Наоми любила. Но это было не