Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Наоми! Наоми Деметриу! Это ты. Слава богу, это действительно ты.

Наоми прижала ладонь к груди, не уверенная, что это действительно она, потому что зрелище было поистине волшебным. Она упустила поезд, но обрела… кузину?

– Льеке?

– Конечно! Кто же еще? – Руки Льеке обвились вокруг нее, она кинулась целовать Наоми, сбивчиво восклицая: – Я думала, ты уехала. Думала, мы разминулись. Думала, наступил конец света.

Наоми рассмеялась:

– Опять ты драматизируешь!

– Тут и драматизировать не надо, Наоми. Наши жизни были чистой драмой: дурацкой, жестокой и бессмысленной, но мы дожили до конца. И встретились снова.

Похоже, так и было на самом деле. Льеке указывала на тетю Сигрид, лежащую в постели, наклонялась полюбоваться Исааком. Наоми распустила узел на своей импровизированной перевязи, чтобы освободить его и передать на руки Льеке.

– Малыш Деметриу! – провозгласила Льеке и осторожно подняла Исаака, одной рукой поддерживая его голову. Он широко раскрыл голубые глаза и тихо пискнул. Услышав его, Наоми опустилась на кровать, потому что ноги перестали ее держать.

– И кто теперь драматизирует? – засмеялась Льеке. Она села на кровать рядом с сестрой, держа Исаака на коленях, и обняла Наоми за плечи. – Паутина выдержала, – сказала она.

Наоми повернулась к кузине и увидела слезы, текущие по ее щекам. Изумленная, она дотронулась до одной слезинки пальцем. И вдруг, словно прорвалась плотина, заплакала сама. Слезы так и хлынули из глаз, омывая лицо и освобождая душу. Она поклялась, что не станет плакать, пока не будет свободна, но теперь она была свободна – свободна заботиться о других, – и это было чудесно.

– Паутина выдержала, – тихо подтвердила она.

Наоми понятия не имела, каким образом так случилось, но, похоже, узы любви, заботы и крови – мощной и стойкой еврейской крови, за которую их преследовали так жестоко и несправедливо, – выстояли вопреки всем тяготам.

– Малыш Деметриу! – очарованно повторила Наоми, глядя на Исаака – дитя, рожденное в ненависти, но растущее в любви. В огромной любви.

Это была окончательная победа.

Эпилог. Сентябрь 1945 года

Наоми с гордостью обводит глазами ресторан. Он простенький, но светлый и чистый и, самое главное, целиком принадлежит им. Вернуть его оказалось нелегко, но Наоми умеет сражаться. Пережив Аушвиц-Бикенау, она не собиралась уступать только потому, что какой-то ловкий местный грек предпочел очаровательный ресторан ее отца собственному убогому кафе.

– Коллаборационистов вообще-то вешают, – сообщила она этому человечку со злобными глазами и его жене. – И это еще если повезет. Многих для начала вываливают в смоле и перьях. Одно слово в нужные уши, и…

– Да откуда такой девчонке знать эти нужные уши? – ухмыльнулся человечек в ответ, исполненный самодовольства.

– Думаю, мне стоит обратиться к Петросу Арити.

На этих словах человечек сдулся, как проколотый воздушный шар. Петрос был командиром крупнейшего отряда андарте, освободившего Салоники, и говорили, что он вот-вот станет новым мэром. В тот же день коллаборационист освободил ресторан, а Наоми с семьей вернули себе дом.

– Ты у нас отчаянная, – заметил отец, наблюдавший за этой сценой со стороны. – Даже отчаяннее матери.

Это была лучшая из похвал.

– Мама всегда говорила мне, что жизнь тяжела, – ответила Наоми.

– Больше нет, – заверил ее отец, крепко обнимая. Впитывая его любовь, Наоми думала, что лучше позволить ему считать так. Это проще. Ее отец и сестры, избежавшие множества ужасов войны, никогда не поймут, что она пережила.

На следующий день Наоми повела всех купаться с террасы в доме Льеке. Малыш Исаак был вне себя от радости. Через месяц ему исполнялся год, он уже учился ходить и обожал плавать – настоящий грек.

– В лагере я мечтала, что он будет купаться в нашем море, – сказала Наоми сестрам.

Те с готовностью закивали.

– В войну мы плавали в Цюрихском озере, – сказала Элина, – но оно было не такое красивое, как здесь.

– Бедняги, – усмехнулась Наоми и сразу же пожалела об этом. Ее маленьким сестрам не было нужды знать, через что она прошла в Аушвице и почему просыпается по ночам в холодном поту, думая, что опять в лагере, где каждое движение может стоить тебе жизни. Или твоему ребенку.

Ее отец нянчился со своим тезкой и проливал над ним слезы умиления с легкостью человека, которому не приходилось скрывать свои чувства. Он не спускал маленького Исаака с рук; дед с внуком были неразлучны. Теперь Наоми глядит на дверь, за которой ее отец показывает ее сыну очередь из посетителей, ожидающих открытия. Он перехватывает ее взгляд и вопросительно наклоняет голову. Он обожает своего внука, но знает, что означает для Наоми его существование, и она часто замечает, как он поглядывает на нее с опаской или сожалением.

– Мне жаль, что тебе пришлось это пережить, – постоянно повторяет ей отец.

– Все позади, – отвечает она. – Все закончилось.

Хотя и это не совсем правда. Она боится, что вместе с невинностью утратила способность к сближению, хотя молится, чтобы это было не так. Ее тело исцеляется, округляется на питательной свежей греческой пище, становится менее угловатым и хрупким, так что, возможно, душевные раны тоже заживут. Со временем.

Она ободряюще улыбается отцу и обводит взглядом ресторан, где ее кузина, некогда такая заносчивая, прилежно отмывает щеткой полы. Наоми улыбается. Она до сих пор вспоминает счастливый момент, когда Льеке и Сигрид встретились ей в Аушвице. Воссоединение с ними придало ей сил для возвращения домой. Вместе ехать на поездах было легче. Вместе они отправились на юг, через Будапешт и Белград, по вокзалам, транзитным пунктам, домам добрых людей и лагерям Красного Креста, пока наконец не пересекли границу Греции и не попали в Салоники.

Город сильно пострадал (как и все они!), но море осталось прежним. Оно сверкало и переливалось, такое же прекрасное, как в былые времена, и Наоми с Льеке, сбросив пыльную с дороги одежду, прямиком вступили в воду, пока Сигрид, стоя на берегу, смеялась над ними и называла сумасшедшими.

– Нет, тетя! – воскликнула Наоми, брызгая на Исаака бирюзовыми каплями и любуясь, как греческое небо отражается в его голубых глазах. – Мы снова в здравом уме.

– Думаю, пол уже чистый, Льеке, – обращается она к сестре через весь ресторан.

– Еще немного, – отвечает Льеке, продолжая тереть.

Наоми ее понимает. Чистота после Аушвица – настоящая радость, хотя ее беспокоит, как бы она не превратилась у кузины в наваждение. Сигрид и Льеке нашли свой прекрасный дом разграбленным, но пустым и с восторгом кинулись его восстанавливать, готовя к возвращению их мужчин. Но сколько они ни мыли и ни прибирали, Николауса и Тоби все не было. Пока.

Наоми подходит к сестре и мягко отбирает у нее щетку.

– Милая, прекрати. Иди лучше открой вина.

Льеке глядит на щетку, будто хочет отобрать назад, но потом кивает и улыбается Наоми:

– Мы должны жить, верно?

– Совершенно верно. Нам очень повезло.

Льеке вздыхает:

– Но это тяжелый груз.

Наоми кладет ей на плечо