Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Рено сложил ладони в молитвенном жесте.

– Я слышал по радио в доме одной приятной дамы, которая дала мне вот это.

Он показал свежевыпеченный батон хлеба, и Льеке жадно уставилась на него, но новости были куда ценнее.

– Капитуляции не было, но русские заняли Аушвиц и устроили там госпиталь Красного Креста, – сказал Рено. – Думаю, нам надо идти туда.

– Нет! – Сигрид вцепилась в Льеке. – Только не в Аушвиц. Мы не можем туда вернуться.

– Это единственное место, где мы будем в безопасности, – настаивал Рено.

– Ты там был? – спросила Льеке.

– Нет, мадемуазель. Мы были в Любяже, помните? Там тоже было страшно, поэтому я понимаю, что вы чувствуете.

– Нет, не понимаешь. В Любяже людей не травили газом.

Рено покачал головой.

– Тогда ты не можешь понять, – сказала Льеке. – Для нас Аушвиц никогда не будет безопасным.

– Опасность осталась в вашей памяти, – мягко заметил Клод. – Сам лагерь теперь в руках русских.

Льеке поглядела на него; ее колени дрожали. Она представляла себе крематории – темные глыбы, грозящие отнять у нее свободу, – представляла заборы под электротоком, выгребные ямы, вонючие уборные и груды мертвых тел. Вернуться в Аушвиц? Как он осмеливается даже заговаривать об этом?

– Вы достаточно сильны, чтобы преодолеть путь, – настаивал Клод. – И кто знает, может, там вас ждут родные.

Льеке резко втянула носом воздух. Родные! Это слово повисло в воздухе, соблазнительней любого хлеба. Если они собираются туда, кто еще может там быть? Возможно, в Аушвице папа и Тоби. Возможно, и Наоми. Если у них есть шанс, его нельзя упускать.

– Идемте, – согласилась Льеке, беря Сигрид за руку и выговаривая слова, которые минуту назад казались ей невозможными: – Мы возвращаемся в Аушвиц.

Глава 36. Наоми

Наоми села в постели, пытаясь осознать, что чувствует ее тело. Во-первых – матрас, такой мягкий, что казалось, он обнимал ее тощие кости. Потом простыни, чистые и хрустящие, будто ласка на ее коже. Дальше шло непривычное ощущение полного желудка и вкус чего-то отличного от полусгнившей брюквы во рту. Ее зубы были вычищены, и она могла провести кончиком языка по губам, не спекшимся и не покрытым корками.

Потом у нее в руках был ребенок – она могла приложить его к груди, не боясь, что их разоблачат, и подруги в соседних постелях, которым она могла лениво пожелать доброго утра, пока те просыпались в собственном ритме, а не подхватывались по сирене на работы, подгоняемые дубинкой капо. Там были медсестры в отглаженных формах, которые ласково им улыбались и настаивали, чтобы они отдыхали и набирались сил – и не для того, чтобы спасти от газовых камер, а потому, что искренне желали им добра. Это было ошеломительно.

Эстер и Ана, конечно же, уже проснулись и помогали интернациональной команде Красного Креста в спешно обустроенном госпитале, но делали перерывы, чтобы и самим поправляться. У всех них обнаруживались разные боли и травмы, которых они не замечали в лагерной рутине, но сейчас, с такой роскошью, как заботливый уход, начали ощущать. Все были живы, но не здоровы, и Наоми боялась, что исцеление займет долгое время. Но у них было время. У них было время, и они были друг у друга.

Вот только без семей.

Ана и Эстер торопились вернуться обратно в Лодзь. Ана мечтала отыскать своего мужа и сыновей, а Эстер – воссоединиться с Филиппом и, конечно, начать искать Пиппу, которой должен был уже исполниться год и которая жила неизвестно у кого. Наоми прижала Исаака к груди, прекрасно понимая, насколько ей повезло сохранить его при себе – этого последнего младенца в Аушвице. Но она не собиралась задерживаться здесь дольше, чем необходимо.

Людей доставляли в госпиталь Красного Креста ежедневно, и каждый спрашивал, не видел ли кто его родных. Новости были самой ходовой валютой, и люди предлагали свои имена и имена близких для обмена. Время от времени в разных частях блока раздавался вскрик – радости или горя, – и все понимали, что кто-то узнал о судьбе любимого человека.

Крики радости слышались нечасто.

Наоми убеждала себя, что ее отец и сестры в безопасности и как только война официально закончится, они вернутся в Салоники. Но Гитлер отказывался капитулировать. Радио, открыто звучавшее в госпитале – еще одна немыслимая роскошь, – сообщало о продвижении союзников по всем фронтам. Они сжимали Германию в тиски, и фюрер должен был вот-вот сдаться.

Наоми мечтала о Греции, свободной с того дня, как Исаак появился на свет четыре месяца назад. Она отчаянно хотела опять увидеть Эгейское море, но до Салоников было полторы тысячи километров, и ей надо было набраться сил для дальней дороги. Ради Исаака она должна была быть сильной. Сейчас у него не было другой семьи, кроме нее.

Глаза Наоми защипало от слез, но она запретила себе плакать. Будет сущей глупостью, пройдя через муки лагеря без слез, начать стенать и метаться теперь, когда она свободна! Просто Греция казалась такой далекой, и она понятия не имела, живы ли сестры и отец, но точно знала, что мама мертва, и это было немного… в общем… душераздирающе.

– Поезд до Братиславы! – крикнул кто-то в раскрытые двери. – Поезд до Братиславы завтра. Кому надо на юг?

Наоми подняла голову. Такие сообщения оглашались периодически; транспорт почти не ходил, даже по освобожденным территориям, потому что нацисты забрали в рейх все поезда. Если отправлялся какой-нибудь состав, весть о нем разносилась по лагерю, и те, кто достаточно окреп, торопились на станцию, чтобы попытаться уехать.

– Хочешь покататься на поезде, Исаак? – спросила Наоми сына.

Он поднял на нее огромные голубые глаза и как будто бы кивнул, не меньше матери горя желанием встретиться с оставшимися в живых членами семьи. Ноги Наоми тряслись, но держали ее, и, высоко задрав подбородок, она отправилась разузнать больше.

Братислава продвигала ее всего на одну пятую пути до Салоник, но одна пятая определенно была лучше, чем ничего. И, по крайней мере, это означало, что она наконец покинет Аушвиц.

Глава 37. Льеке

Льеке подходила к воротам Аушвица, чувствуя себя так, будто кто-то подвесил стальную болванку ей на шею. Строения возвышались вдалеке, словно шрамы на зимнем горизонте, угрожающе темнея. Зачем она по доброй воле возвращается в свой самый страшный кошмар?

– Мама! – позвала она.

Сигрид крепче взяла ее за руку.

– Все хорошо, Льеке, дорогая. Посмотри на ворота.

Она показала туда, где ворота стояли открытыми нараспашку, и над девизом Труд освобождает реял флаг Красного Креста. Лагерь выглядел совсем не так, как раньше, но по обеим сторонам от ворот по-прежнему маячили караульные, и при виде людей в военных формах у Льеке по спине побежал мороз.

– Я не могу.

– Вас держали здесь? – спросил Клод, тихонько подойдя к ним сбоку.

Она кивнула.

– Это был сущий ад.

– Так, может, если ты увидишь,