Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

покинули лагерь, а новые не появились. Охранники запрыгивали в кабины с карманами, набитыми драгоценностями евреев – своей наградой за то, что задержались в лагере до подхода русских. Похоже, все было кончено.

Наоми попыталась накормить Исаака, но молоко у нее почти пропало из-за недостатка пищи, и каждый раз при мысли о продуктах, запрятанных на складах Канады, во рту набегала слюна. Она знала, что там хватит еды, чтобы молоко прибыло опять, не говоря уже о теплых пальто, шарфах и свитерах, которые защитят их истощенные тела от мороза. Ана побежала к Канаде вместе с Эстер, и Наоми, докормив ребенка, бросилась за ними.

Стоило ей подойти к ограде, как она поняла – их дела плохи. Это подсказал ей жар – восхитительный и одновременно пугающий. Она обогнула угол последнего барака и увидела Ану и Эстер, темными силуэтами вырисовывающихся на фоне бушующего пожара. Двое охранников повесили гигантский замок на ворота, бросив все добро – одежду и обувь, деньги и драгоценности, фотографии и сувениры – гореть в огне. Это был жалкий акт отчаяния, достойный таких низких созданий, какими они являлись.

– Смотрите, мы разожгли для вас славный костерок! – воскликнул один из охранников, обращаясь к ее подругам, прежде чем уйти в сторону главных ворот с мешком добычи.

Ана и Эстер подбежали к воротам и задергали их. Наоми знала, что должна к ним присоединиться, должна, как обычно, придумать план, но она словно приросла к месту, наблюдая, как горит Канада. Там, а раньше в таком же ангаре в Гауптлагере, она спаслась от неминуемой смерти, которая наверняка бы ее настигла в строительной бригаде. Оттуда она добывала вещи, спасавшие жизни ее подругам. Но там же она подвергалась насилию, раз за разом. Несмотря на жар, Наоми поежилась. Раймунд насиловал ее самыми ужасными способами. И одновременно он подарил ей Исаака. Как же все невыносимо сложно!

Держа сына на руках, обуреваемая противоречивыми эмоциями, Наоми наблюдала, как над ее бывшим рабочим местом поднимается черный дым. До нее начинала доходить грандиозность ситуации – нацисты ушли. Тех, кто отнял у них дом, отнял все, включая человеческое достоинство, здесь больше не было. Нацисты, гнавшие их на север, словно скот, распоряжавшиеся ими, как разменной монетой, в своем великом плане, отступили. Они покинули лагерь.

Даже Раймунд ушел.

От этого осознания Наоми осела на землю, крепко прижимая Исаака к груди. Она чувствовала себя невероятно старой, хотя был всего лишь январь 1945-го. Весной, если память ее не подводит, ей должно исполниться восемнадцать. А чувствует она себя на восемьдесят.

Чушь, отругала себя Наоми. Она молодая и сильная, и она – мать. У нее в Швейцарии отец и сестры, а где-то недалеко – Льеке и ее семья… но где? Мысль о долгой тяжелой дороге пугала Наоми. Биркенау так долго выпивал из нее силы, что теперь казалось – их не осталось совсем. Прикрыв глаза, она ощутила тепло огня на лице. Исаак у нее на руках отяжелел – похоже, заснул. Наоми тоже захотелось спать. Отключиться. Она же дожила до самого конца, верно? Продержалась в лагере смерти. А все остальное просто… просто…

– Дети!

Голос Эстер прорвался сквозь забытье, и Наоми подумала, что до сих пор, несмотря ни на что, сохранила способность ужасаться. Она услышала, как ее подруги колотят в дверь где-то неподалеку, и подивилась их энергии, но тут Исаак громко заплакал, и она рывком вернулась в реальность.

Дети?!

Идя на звук, она отыскала барак – дверь все-таки открылась, и оттуда несся жалобный плач. Прижимая Исаака к себе, Наоми пробралась внутрь и замерла с открытым ртом. Вокруг нее теснились дети разных возрастов: некоторые совсем крохи, некоторые ровесницы ее сестер, некоторые подростки. Эстер пригоршнями подносила снег к их растрескавшимся губам, а Ана, склонившись над какой-то девочкой, что-то мягко ей говорила.

Наоми пригляделась к ней и увидела гигантские бирюзовые глаза под колючим ежиком ярко-рыжих волос.

– Ты знаешь человека по имени Бартек, Таша? – расспрашивала девочку Ана.

Таша!

Наоми будто наяву увидела недавнюю сцену – несчастных растерянных людей, вытолканных в морозную ночь, и девочку, насильно оторванную от матери. Их разлуку она ощущала, как свою собственную, но ей и в голову не пришло бы, что нацисты оставят детей здесь, под замком, умирать.

Она услышала, как Таша зовет: «Мама!» – и увидела женщину, бросившуюся к охраннику с криком: «Не надо!» Та мать была готова рискнуть всем, чтобы спасти своего ребенка, а она, Наоми, только что сидела в снегу, готовая сдаться и умереть.

– Ублюдки! – выкрикнула она. – Вам нас не одолеть! Вы слышите – никогда!

В следующий миг Наоми схватила ведро и побежала за водой. Увиденное словно вырвало ее из оцепенения и вернуло силы бороться.

Их выручил железнодорожный вагон. Наоми и Таша нашли его на заброшенной боковой ветке: он был такой же, как тот, в котором Наоми почти два года назад привезли в лагерь, но когда они открыли двери, внутри оказалась сухая колбаса и черствые хлебцы, вполне годящиеся в пищу. Настоящий пир!

Все пришли в восторг и кинулись сражаться за угощение. Ана привела детей в барак, где находились ее роженицы, не менее голодные. Акушерке пришлось даже пустить в ход командный голос: она приказала прекратить драку. Взяв распределение продовольствия под свой контроль, она раздавала хлебцы, а потом уселась на ящик с припасами, чтобы на них никто не покушался. Наоми со старшими детьми опять отправилась на охоту.

У паренька по имени Георг оказался талант взламывать замки, и благодаря ему они проникли за ограду Канады, где смогли поживиться остатками – в основном еще тлеющими дровами, годными для их печи. Наконец-то они были в тепле, но все еще голодные. Дальше под его ловкими пальцами открылись и запоры кладовой, так что у них появились лук, картофель и брюква. Овощи были плохонькие, но их вместе с ведром снега хватило, чтобы приготовить суп, насыщавший куда лучше жалких кусочков сухой колбасы – и куда более полезный для изголодавшихся желудков.

Первого приема пищи все ждали с нетерпением – этакого общего собрания в опустевшем лагере. Вместе они расселись вокруг котла, похожие на маленькое туземное племя. Наоми посадила Исаака на колени, поддерживая его голову на сгибе локтя. Он лежал, прижавшись к ее животу, и широко раскрытыми глазами смотрел по сторонам. Темные волосики завивались у него на голове, а глаза оставались такими же голубыми, как небо над Салониками, которое, надеялась Наоми, он скоро увидит.

Молока у нее было мало, и, пока Наоми ела, Исаак беспокойно ворочался у нее на руках. Она покачала его, и он ненадолго затих, широко раскрыв голубые глаза. Кто-то пошутил, что малыш