Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

– Тебе не надо жить за всех, кого мы потеряли, Льеке. Только за саму себя.

Льеке качает головой:

– Когда ты стала такой мудрой, сестрица?

– Мама гордилась бы, да?

Теперь уже Льеке ее обнимает. Честно, сегодня они сами не свои. Пора уже отбросить сантименты и приниматься за работу, а то ресторан никогда не откроется. Но для объятия время все равно есть. Всегда есть – должно быть – время для объятия.

– Они придут, – обещает Наоми. – Дядя Николаус и Тоби вернутся домой.

– Когда? – спрашивает Льеке, и в ее голосе столько мольбы, что у Наоми сжимается сердце.

– Очень скоро. Разве не ты всю дорогу домой твердила мне, что они выживут?

– Твердила. Но столько времени прошло!

– Поезда почти не ходят. Нам это известно. А если они не покинули лагерь до мая…

Льеке вздыхает.

– Когда-нибудь, Наоми, твой безумный оптимизм тебя подведет.

– Никогда, – уверенно возражает Наоми.

По залу разносится осторожный звук – кто-то трогает смычком струны скрипки, – и Льеке резко разворачивается, будто подтвердились ее страхи. Она бежит на кухню к Сигрид, а Наоми подходит к девятилетней Зои, настраивающей скрипку. Девочка закусила губы, чтобы сосредоточиться. Обе ее младших сестры в Цюрихе брали уроки музыки, и когда они рассказывают об этом, Наоми старается не думать об оркестре, зажатом между рядами нар, концерт которого прервали двое эсэсовцев в черном, явившихся, чтобы отобрать у публики младенцев. Это сравнение несправедливо, и Наоми ободряюще улыбается младшей сестренке.

– Я училась ради мамы, – горячо шепнула ей Зои, когда в первый раз достала свою скрипку. От ее слов у Наоми навернулись слезы, и Зои охнула, напуганная, и протянула маленькую ручку, чтобы их стереть. – Прости, Наоми. Я не хотела тебя расстраивать.

– Все хорошо, – сказала Наоми ей. – Плакать хорошо.

– Что же тут хорошего?

– Слезы означают, что тебе не все равно. И их не надо сдерживать.

Конечно, лучше было бы не иметь повода для слез. Лучше было бы, чтобы Агата сидела на краешке маленькой эстрады, наигрывая свои задорные песни. Лучше было бы, чтобы ее не застрелили, чтобы Зои и Элине не пришлось бежать в Швейцарию с отцом, чтобы Наоми не затолкали в поезд и…

Она останавливает себя. Эти мысли опасны, потому что даже в освобожденных Салониках они сводят с ума, а сходить с ума гораздо приятней от счастья.

Над дверью звенит колокольчик, и Исаак, старший приоткрывает ее, впуская единственного человека из всей толпы.

– Петрос! – восклицает Наоми, бросаясь к нему. – Ты пришел.

– Само собой, я пришел. Это же открытие лучшего ресторана в Салониках.

– Повторное открытие, – поправляет она с улыбкой.

– Ну да, повторное. Я очень тобой горжусь. – Вид у него смущенный. – Так ведь можно говорить?

– Конечно.

Она тянется к Петросу и обнимает его. Он хочет большего, и Наоми это знает, но пока не готова – не сейчас, – и он понимает ее. Правда, иногда он бывает настолько похож на Кристоса, что у нее перехватывает дух, и это чувство, пожалуй, ей нравится. Конечно, он не Кристос. Он даже не Петрос, каким был раньше, но он хороший человек, и она, возможно, его полюбит. Когда-нибудь в будущем.

– Я тоже горжусь вами, господин мэр.

– Не надо! – Он мотает головой и, неожиданно для командира партизан, краснеет. – Меня могут и не избрать.

– Изберут, не сомневайся. Ты же герой.

– Чушь! Я просто делал, что был должен, как и мы все. – Он подхватывает прядь волос, выбившуюся у нее из хвоста на затылке, и убирает за ухо. – Помнишь, как мы крали овощи из синагоги, Наоми?

Естественно, она помнит.

– Я думала, что ужасно храбрая, раз это делаю, Петрос, но я понятия не имела, насколько храброй смогу… мне придется быть.

– Ты нашла того мальчугана?

Она качает головой, держа Исаака на коленях. Наоми пыталась. Ходила в приют и расспрашивала о младенце, которого они спасли, но через руки монахинь прошло слишком много сирот и ничего узнать не удалось.

– Уверена, что он попал в добрую христианскую семью, где о нем заботятся, – ласково сказала ей монахиня и торопливо поправилась: – Не то чтобы еврейская семья была бы хуже, но…

– …их не осталось, – закончила Наоми за нее.

Их по-прежнему нет, почти. Из пятидесяти тысяч евреев в Салониках осталось не больше тысячи. Некоторые возвращаются, но в некогда оживленных еврейских кварталах их ждут печаль и одиночество. Из друзей Наоми не вернулся никто, из двоюродных братьев и сестер тоже… кроме Льеке, конечно же. Как она могла забыть о Льеке?

Улыбаясь, она проводит Петроса по залу, показывая скатерти в бело-голубую клетку, простые бокалы для вина и букетики полевых цветов на каждом столике. Ресторан выглядит гостеприимно, и толпа снаружи, очевидно, тоже так считает, потому что начинает волноваться и стучать в двери. Наоми хмурит брови и разворачивается.

Ее руки взлетают ко рту.

– Льеке! – зовет она хриплым голосом. – Льеке! Сигрид!

Ее тетка и сестра бегут на зов и замирают на месте.

– Нет! – ахает Льеке. А потом: – Да! – И еще: – О боже мой, да!

На пороге, худые и усталые с дороги, но живые, стоят Николаус и Тоби.

Наоми слышит, как Петрос тоже ахает у нее за спиной. Она прислоняется к нему. Рукой он поддерживает ее за талию, потому что без него Наоми осела бы на пол от восхитительного зрелища: Сигрид и Льеке, падающие в объятия своих мужчин, которых они так долго ждали.

– Вы добрались, – повторяют они раз за разом. – Вы вернулись.

– И вы тоже, – плачут они.

Насколько им известно, еще ни одна семья не возвратилась в Салоники в полном составе, и их воссоединение кажется настоящим чудом. Так не должно быть, но так есть.

– Я же говорила, что они придут, – обращается Наоми к Льеке, словно бы в шутку, но у нее опять прорываются слезы, и она стоит, не пряча их, пока вся семья смотрит друг на друга.

– Я знала, что ты не пропустишь нашего открытия, брат, – говорит Исаак, хлопая Николауса по спине.

– Ни за что на свете, – соглашается тот и смеется, обнимая Исаака в ответ и восхищаясь малюткой Исааком. Наоми и Петрос присоединяются к общим объятиям.

– Почему вы так долго? – спрашивает Льеке у брата.

Тоби качает головой:

– По многим причинам, сестричка. Сначала нас погнали пешком до Гляйвица, а потом распихали по товарным вагонам и повезли в рейх.

– В Германию?

– И в Австрию. Мы работали в лагерях в Линце, Мельке и Эбензее, пока этот трус Гитлер не застрелился, а нацисты не сдались. В ту ночь мы танцевали на улицах, и нашей единственной мыслью было вернуться домой. К вам. Прости, что задержались.

На его лице появляется забавная гримаса.

Льеке тоже смеется, а потом обнимает его, ощупывая плечи, прикасаясь к лицу.

Тоби кривится:

– Что ты делаешь, сестричка?

– Проверяю, настоящий ли ты. Но ты настоящий! Ты здесь. Правда здесь! – В ее голосе радость столь чистая, что она наполняет весь ресторан.

– А наш дом? – спрашивает