Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

к мертвому ребенку, доберется и до живого, спрятанного в глубине барака. Исаак не плакал, и Клара, мотнув головой, потопала прочь. Дверь ее каморки захлопнулась, и в бараке воцарилась тишина. Наоми медленно допела и положила ребенка на нары, прикрыв обрывком одеяльца.

– Спасибо тебе, малыш, – прошептала она. Наоми чувствовала себя обессиленной, переполненной притворной грустью и напуганной, что эта грусть может очень скоро стать настоящей. – Эстер?

– Иду.

Женщины на дальних нарах раздвинулись в стороны, и появилась Эстер. Она несла маленького Исаака, а он сосал ее палец – будто сам знал, что надо делать, чтобы спастись. Наоми протянула к нему руки, и Эстер осторожно вернула ей сына.

– Мы его спасем, – сказала она Наоми. – Спасем ради тебя.

– Ради нас всех, – добавила Ана.

Они стояли посреди барака, в кольце других женщин, прикрывавших их, а с улицы доносились крики охранников, гоняющихся за беглецами из зондеркоманды. Наоми желала этим отчаянным головам удачи, но сама, впервые за все время, чувствовала себя в Биркенау счастливой. Задрав рубашку, она приложила малютку Исаака к своей набухшей груди и гладила по пушистой головке, пока он жадно сосал, цепляясь за жизнь, которая, несмотря на их крошечную победу, по-прежнему висела на волоске.

Глава 29. Ноябрь 1944 года. Льеке

Льеке посмотрела на бланк, и слезы затмили перед ней ужасные слова: Деметриу, смерть при рождении. Обычно на младенцев документы не заполняли, но кто-то явно озаботился тем, чтобы зарегистрировать этого, и запись придавливала листок, словно приговор. Льеке провела по нему пальцами, пытаясь передать свою любовь Наоми и утешить ее в невыносимом горе. Она виделась с двоюродной сестрой лишь на несколько коротких мгновений, когда та была беременна, но Наоми так радовалась, ведь этот ребенок давал ей надежду на будущее. А теперь, лишившись этой надежды…

Льеке дотронулась до шелка блузки, которую Наоми «организовала» ей когда-то, стараясь послать свою любовь Наоми через колючую проволоку Биркенау, желая кузине оставаться сильной. Очень скоро все это закончится. С того невероятного дня, когда зондеркоманда взорвала крематорий IV, эсэсовцы начали демонтировать газовые камеры. Транспорты с людьми больше не прибывали, отборов не проводилось. Ядовитый дым не стелился над Биркенау, и поначалу это казалось чудом, но вместо него над лагерем нависла темная туча угрозы.

Льеке перевели с печатания списков умерших на инвентаризацию оборудования крематориев. Сперва демонтаж каждой небольшой детали она ощущала как победу, но быстро выяснилось, что их перевозят вглубь рейха. Лагеря не прекращали работу – их перемещали. Может, поезда и не приезжали, но заключенных начали переправлять: их тысячами заталкивали в вагоны для скота и под грохот колес увозили на запад.

Сотрудниц конторы оставили на месте: бюрократию смерти следовало вести и далее. Документацию крематориев уже уничтожили, но регистрация перемещений и смертей продолжалась. Пока что они были в безопасности, но боялись конца, хотя одновременно и желали его. Эсэсовцы паниковали, а сотрудницы конторы знали слишком много, поэтому наверняка со временем и от них избавятся. В конце концов, кто они были – не люди, а всего лишь винтики в стремительно ломающейся машине.

На прошлой неделе Льеке вернулась в подвал: таскать коробки со списками казненных в газовых камерах на двор, где их бросали в костер члены штрафной бригады. Подвал напомнил ей о Хайди, и она отчаянно тосковала по своей дерзкой подруге, пока в одиночку носила коробку за коробкой по лестнице. А штрафная бригада напомнила Льеке о Хельмуте и его мучительной ненависти к тому, во что превратилась его страна. По крайней мере, он погиб достойно, но мог ведь остаться в живых! Его вынудили участвовать в убийствах. Убийствах, которых не должно было быть!

Деметриу, смерть при рождении. Какие печальные слова!

Льеке переложила листок на стол Сигрид. Мать взяла его, и Льеке увидела, как побелели ее пальцы. Их взгляды встретились. Теперь они скорбели вместе, в молчании.

Держись, Наоми, – желала Льеке кузине, но не представляла, как та сможет справиться. Как они все смогут.

Льеке не видела папу и Тоби с той бомбардировки. Их растащили в разные стороны спустя несколько минут; Льеке и Сигрид отвели в здание политического отдела и заперли в подвале с остальными сотрудницами на двое суток. А когда наконец выпустили, контора была прибрана, а разрушенная стена восстановлена.

Восстановили и стену между мужским и женским лагерями – она даже стала еще выше и по ней в два ряда протянули колючую проволоку, так что уже нельзя было заглянуть во двор. Без Малы, служившей всем посредницей, Льеке не могла узнать, оправился ли ее отец от ранения, да и вообще живы ли они с Тоби. Единственное, что она знала, – Тоби очень вырос. Он окреп телом и духом, и если появится возможность выбраться отсюда, он ее не упустит.

Главное, чтобы и Льеке она представилась.

– Прекратить работы! – Команда поступила от Кирхнера, стоявшего на пороге конторы. Фрау Грюнвальд он лишь коротко кивнул.

Она, шокированная, уставилась на него:

– Что-то случилось, оберштурмфюрер?

– Ваши сотрудницы должны прекратить работы. Сейчас же.

– Конечно, но…

– И отправляться в крематорий.

Охнув, Льеке повернулась к Сигрид.

– Немедленно! – заорал Кирхнер, хватаясь за пистолет.

Женщины столпились у двери, словно перепуганные овцы. Неужели это конец? – гадала Льеке. Могут ли их послать на смерть в солнечное ноябрьское утро, без всякого предупреждения? К лучшему это или к худшему?

– Ты тоже, – рявкнул Кирхнер, указав дубинкой на фрау Грюнвальд.

Теперь все по-настоящему заволновались.

– Я? – пискнула она, нервно озираясь. – Можно спросить, в чем дело? Чтобы я могла… хм… организовать сотрудниц.

– Их организует СС, – последовал мрачный ответ. – Вперед!

Снаружи ждала еще охрана, готовая сопровождать отряд в платьях в горошек. Начальство с инспекцией так и не явилось – видимо, значительную роль здесь сыграл бунт зондеркоманды, – но платья остались. Сигрид ходила в старой черной юбке с тех пор, как порвала свое при бомбежке, но верхнюю его часть приспособила как блузку, так что сегодня они больше походили на компанию официанток, отправляющихся на смену.

Однако их ждал отнюдь не ресторан.

Эскорт сопроводил их за угол и дальше, за ворота. Труд освобождает, – прочитала Льеке, дивясь злой иронии изречения на кованой железной вывеске над входом в лагерь. Никому здесь еще не удалось заработать себе свободу – разве что через печную трубу.

Она поежилась. Они подходили к первоначальным крематориям, использовавшимся до постройки Биркенау, самой эффективной из машин для убийства. Льеке вспомнила, как ее гоняли сюда за прахом, который потом отправляли обманутым родственникам в Германии. Но на этот раз заключенных провели внутрь.

Входом служили тяжелые ворота в готическом стиле, и когда Кирхнер встал в проеме, гремя ключами, Льеке ощутила себя персонажем сказок, которые читала ребенком. Ей нравилось пугать себя историями про темный лес, дома с привидениями и уродливых чудовищ. Теперь она понимала,