Последнее дитя Аушвица - Анна Стюарт

Наоми с трудом дождалась, пока Ана перережет пуповину и положит ребенка к ней на грудь – ее сына, ее маленького мальчика. Он был безупречным, совершенным и смотрел на нее глазами, голубыми, как небо в Салониках. Голодный крик сменился приглушенным воркованием.

– Привет, малыш, – прошептала Наоми. – Привет, мой сынок.

Она огляделась по сторонам, будто проверяя, на самом ли деле все это происходит – что все видят этого удивительного младенца, магическим образом появившегося из ее измученного тела.

Ана улыбалась во весь рот, возясь с последом, но у Эстер по щекам текли слезы, и она смотрела на ребенка с такой неприкрытой жадностью, что Наоми стало стыдно за свой восторг.

– Эстер?

Та сморгнула.

– Это слезы счастья, Наоми.

Но ей не удалось ее провести. Наверняка Эстер горевала по своему утраченному малышу, и Наоми хотелось хоть как-то утешить подругу.

– Вот, – протянула она сына, – подержи его.

Эстер покачала головой:

– Нет. Он твой. Постарайся им насладиться. Этими минутами, пока вы вместе. – Она с опаской покосилась на двери.

У Наоми сжалось сердце. Волосы ее ребенка были темные, как у нее, но глаза – синие, как у настоящего арийца. Люди из «Лебенсборн» наверняка его заберут. Клара позовет Вольф и Майера, они приедут и увезут малыша. Как она это переживет? Как Эстер пережила?

– Ты уже придумала имя, Наоми? – спросила Ана.

Наоми, моргнув, вернулась в реальность. Эстер была права: надо наслаждаться каждым мигом.

– Исаак, – сказала она акушерке. – В честь моего отца. Ему это понравится. Когда они увидятся.

Она заставила себя сказать «когда», а не «если». Ей надо было сохранять оптимизм, хотя бы ради маленького Исаака. Надо было верить, что она сможет оставить его себе, увезти домой. Она подумала про Льеке, про ее слова новый Деметриу для всей семьи, и пожалела, что не может сообщить сестре о рождении сына.

– Ты скоро с ней познакомишься, – шепнула она Исааку. – Греция свободна. Дом нас ждет. Надо только придумать, как туда добраться.

Но тут от двери донесся шум, и она увидела, как Эстер метнулась куда-то и быстро вернулась назад.

– Это Клара! Надо его спрятать.

Наоми попыталась встать, но у нее подкосились ноги. Крупная фигура капо перегораживала дверной проем. Им не убежать. Наоми прикрыла ребенка своим телом, будто волки из «Лебенсборн» уже входили в барак, но, когда Клара сделала шаг, по лагерю разнесся грохот взрыва. Шаткие деревянные стены затряслись, капо развернулась и бросилась бежать.

– Что это такое? – воскликнула Ана.

Янина примчалась с другого конца госпиталя; пациентки, даже самые слабые, поднимались с нар. Наоми сидела, прижав к себе Исаака и не сводя глаз с дверей.

– Там! – крикнула Янина.

– Что происходит? – спросила Наоми, но никто не обращал на нее внимания, что было в общем-то справедливо.

– На нас сбросили бомбу? – услышала она голос Эстер.

– Не бомбу, – ответил кто-то. – Взрыв был внутри.

– Это зондеркоманда крематория, – последовал возглас. – Они уже несколько месяцев планировали бунт, и, похоже, он начался.

Наоми слышала крики охранников и лай овчарок; вдалеке, на фоне общего гула, отдельные голоса выкрикивали «Свобода!». Она посмотрела на своего новорожденного сына, не в силах поверить, что они с ним здесь, в центре этой странной бури, но охрана уже загоняла узниц в бараки, и в осеннем воздухе щелкали хлысты. Клара снаружи орала приказы, притворяясь, что держит все под контролем. Наоми проклинала себя за то, что не спряталась, пока у нее был шанс.

– Вот! – Эстер подскочила к Наоми, выхватила Исаака у нее из рук и сунула вместо него крошечный трупик.

Наоми в ужасе отшатнулась, но потом поняла, что задумала Эстер. Она коротко кивнула подруге, и та нырнула в глубины барака, унося Исаака с собой.

Ана, тоже сообразив, что происходит, крепко обняла Наоми. Та сделала глубокий вдох – жизнь сына зависела от нее – и протяжно завопила. Звук был до смешного театральным, но, глядя на безжизненное тельце у себя в руках и представляя, что это и правда мог бы быть Исаак, Наоми внезапно ощутила подлинную скорбь. Она не знала, кто из женщин лишился этого ребенка, но, прижимая его к груди, думала о том, что его смерть даровала жизнь ее малышу.

– Что это? – требовательно спросила Клара, подходя к ней.

– Мой малыш, – простонала Наоми. – Мое бедное дитя.

– Дай-ка посмотреть. – Клара разжала руки Наоми и уставилась на младенца. – Уродливая мелкая тварь. Хотя ничего удивительного.

– Ты имеешь в виду, с учетом его отца-немца? – съязвила Наоми в ответ, но, спохватившись, издала глухой стон.

– Я имею в виду, что это еще одно доказательство – грязная еврейская кровь не смешивается с чистой арийской, согласна?

– Нет. – Наоми выпрямилась, забыв о своем притворном горе, охваченная искренней яростью. – Это условия жизни здесь убили его.

– Его? – прищурилась Клара, глядя вниз. – Это же девочка.

Наоми мысленно чертыхнулась. Она даже не присмотрелась к ребенку – заметила только закрытые глаза и бессильно свисающие ручки и ножки. Неужели она выдала себя?

– Бедняжка Наоми, – сказала Ана мягко. – Совсем помешалась от горя. Она была уверена, что у нее родится мальчик. Даже пообещала его отцу.

Клара хохотнула и вырвала ребенка у Наоми.

– Значит, ты дважды его разочаровала: это была девчонка и она умерла.

Капо снова усмехнулась и, держа мертвое тельце перед собой, словно освежеванного кролика, повернулась к Ане:

– Ну дела, акушерка! Придется мне написать в справке «смерть при рождении», и конец твоему бесценному рекорду! Наконец-то ты потеряла младенца, и какого – ублюдка твоей греческой подружки! Бедняжка Наоми! Она доверяла тебе, а ты ее подвела. Весь твой опыт, весь уход, вся твоя вера – все коту под хвост!

– Один ребенок, Клара, – рявкнула Ана. – Я потеряла одного ребенка из больше чем двух тысяч среди этого всего… – Она обвела рукой грязный барак. – Я бы сказала, мне все равно есть чем гордиться.

– Это точно, – закивали другие женщины, приподнимаясь на койках.

Наоми показалось, они образуют вокруг нее надежный щит.

Клара в ярости сплюнула.

– Уж не принесла ли ты обет, – поддразнила она Ану, – своей дорогой Богоматери или Господу? Похоже, они тебя подвели. Или ты их подвела. В любом случае – это провал.

Ана высоко задрала голову.

– Я предпочитаю свой «провал» твоему «успеху», Клара!

Наоми гордилась подругой, но ей было страшно. Чем дольше это продолжается, тем выше вероятность, что Исаак заплачет и выдаст себя. С трудом поднявшись, она отобрала трупик у капо.

– Оставь моего ребенка! – простонала Наоми. – Я должна ее покормить.

Она заставила себя покачать крошечное создание на руках, напевая колыбельную. Несколько бесконечных секунд Клара постояла над ней, но потом махнула рукой.

– Вы все сумасшедшие напрочь. Мне бы надо было выпороть тебя, тридцать девять восемьсот восемьдесят два. Ты лишила Фатерлянд ребенка из-за своей прогнившей матки и дурной крови.

Наоми продолжала петь: нежную и ласковую колыбельную, которую Агата пела ей и сестрам, – надеясь, что мелодия, обращенная