Дорога Одинокого Пса - Кент Нерберн

Так что будет лучше помочь им в меру моих сил – и идти своей дорогой. Если мне удастся хоть немного облегчить их путь – что ж, значит, для того-то Господь Бог и свел нас здесь. Но жизнь на этом ведь не замыкается.

Дитя без матери

Брат Джеймс

Все, что запомнилось мне в детстве про те индейские каменоломни, – что это шесть здоровенных скал, обособленно стоящих на ровной местности, точно их обронили с космоса. Словно большущие дома, отстроенные среди прерий. Индейцы называли их то ли «три девицы», то ли «три сестры». Не знаю почему – ведь скал-то шесть.

У индейцев есть про них легенды. Якобы там после войны остались жить какие-то девицы, и что к этим скалам им приносили подношения. Поговаривают, кое-где видны даже отпечатки их ладоней. Прямо в камне. И вообще, этот камень не похож ни на что в округе. Огромные, серые снаружи валуны посреди прерий.

Я слышал, что ученые мужи утверждают, будто эти гигантские камни принесены были сюда ледниками откуда-то с севера да так и остались после таяния льда. Для меня это звучит неубедительно. Почему только эти? Впрочем, я не собираюсь спорить с учеными – как не спорю и с церковниками. Мое дело – петь, даря людям радость. А науку и прочее я оставлю другим.

В зеркалах заднего вида особенно заметно, как надвигается ночь. Ближе к закату небо становится все более румяным. Это мое любимое время в дороге. Солнце уже перестает жарить, земля успевает немного поостыть. Опустишь окошко – и наслаждаешься, как рукав трепещется на ветру. Иногда я включаю радио, слушаю трансляции проповедей или репортажи с ферм. Знакомлюсь с местной жизнью. Иной раз, могу поклясться, я больше узнаю о жителях того или иного городка из радиопередач, нежели из их речей и улыбок в церкви или в тамошнем дансинг-холле.

Пока что я не представлял, куда именно мне отвезти ребят. Не мог же я их просто высадить на дороге на ночь глядя. В один из ближайших дней наверняка пойдет дождь – и если это произойдет, то ливанет как следует, с ветром и струями воды. И даже если дождя не случится, то комаров и мошек будет столько, что на земле отдохнуть не приляжешь. Не пожелал бы я этим малявкам таких мучений!

Вечер приобретал темно-лиловый цвет. Самое время включить фары. Мальцы сзади зашевелились. И это хорошо. Совсем скоро уже доедем до места. Пятнадцать-двадцать километров осталось, самое большее.

Я рассудил, что сейчас подходящее время что-то спеть – что-нибудь спокойное и задушевное, чтобы на лицах у этих мальцов появилась улыбка. Ведь когда просыпаешься в чужой машине и не знаешь даже, где находишься, это кого угодно собьет с толку. А эти мальчишки уж точно не представляли, где находятся. Я и сам-то с трудом это понимал. И я запел:

Sometimes I feel like a motherless child,

Sometimes I feel like a motherless child…[73]

Я пел это как можно тише и нежнее. Чтобы звучало чуть громче дыхания. Это было лучшее из всего, что я знал, для пробуждения ото сна. И для ребятишек, казалось, подходило как нельзя лучше.

Младший тут же подскочил на сиденье, стал озираться. Затем поднялся его брат. Сонно потер глаза, почесал голову.

Я продолжал петь. Я желал, чтобы у этих мальчиков все было легко и спокойно. Желал им покоя во всем. Ведь очень скоро их жизнь наверняка станет куда тяжелее.

Вокруг совсем уже стемнело, когда, сделав очередной поворот, я увидел скалы-сестры, в сумраке вздымающиеся на степном горизонте.

– Вот мы и приехали, – сказал я. – Вон она, каменоломня.

Мальчишки сели прямо, вытянув шеи, точно два терьера, и взволнованно оглядываясь по сторонам. Впереди у скал явно что-то происходило: горели костры, виднелись палатки, слышалось что-то похожее на барабанный бой.

На дороге стояли два индейца. Поперек пути они выставили пильные козлы, преграждая проезд.

Они подошли к машине, сунули в окошко головы.

– Дальше ехать нельзя.

Держались они достаточно любезно, но я по-любому не собирался туда заезжать. Сразу на ум пришло то, что когда-то, много лет назад, сказала мне мисс Латрисия, когда мы проезжали через Оклахому и видели все эти индейские резервации.

– Они не такие, как мы, брат Джеймс. Их не привозили насильно из-за океана и не заставляли работать на полях. Когда-то все это были их земли, а теперь мы их отсюда вытесняем. Как ни печально, но это так. И ничего удивительного, когда кто-то всего лишь хочет удержать то, что ему принадлежит, и чтобы его с этим оставили в покое.

Те слова мисс Латрисии запали мне в память, и до сих пор они как нельзя лучше укладываются у меня в понимании. Сказать по правде, в своей жизни я пересекался с самыми разными людьми и ни разу не встречал индейца, требующего себе чего-то большего, чем просто уважения. Никакой боевой раскраски, ненависти к бледнолицым и памяти о Кастере[74] я нигде не видел. Лично для меня это люди тихие и мирные, как сама земля, не любящие привлекать к себе внимание. И я с пониманием и радостью отвечаю на их потребности, насколько это в моих силах.

Поэтому, когда индейцы мне сказали, что въезд закрыт, и я услышал в отдалении все эти барабаны да песни с плясками, я вполне нормально к этому отнесся. Люди должны иметь возможность что-то делать в своем ограниченном кругу, если это не причиняет никому вреда.

К тому же не в моих правилах напрашиваться туда, куда меня не звали. Некоторые мои чернокожие сородичи аж пеной исходят, оттого что есть места, куда им вход заказан, и занятия, до которых их не допускают. А по мне, так мир достаточно огромен, и всегда есть куда пойти, не вызывая шума. Может быть, когда-нибудь что-то и изменится, но я ведь не живу в этом «когда-нибудь». Я живу в настоящем, и на нынешний момент у меня в машине два мальчика-индейца, которых я сейчас выпущу, точно двух головастиков в ручей. И мне хотелось бы убедиться, что эта вода для них достаточно хороша. Там они уже сами будут со всем управляться. Я никак не могу помочь им плыть дальше.

И все же без преувеличения скажу, что я порядком прикипел к этим мальчишкам. Ведь бо́льшую часть жизни я провожу в уединении. А от уединения до одиночества, считай, один шаг. Так что теперь я чувствовал, как на