Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

– Саш, как это произошло? Он ведь еще не старый, всего шестьдесят шесть…

– Обострение язвы. Ночью стало плохо, вызвали скорую. В Склифе сделали операцию. Врач сказал, все шло по плану, но вдруг остановилось сердце. Мама была рядом, говорит, реанимировали, но безрезультатно.

– А Наташа? Она ведь работает в Склифе.

– Была в отпуске. Приедет только на похороны.

– Когда они?

– Послезавтра.

В день похорон небо плакало вместе с родными. Лил проливной дождь. Но стоило вынести гроб, дождь прекратился. Курсанты в парадной форме на плечах несли своего полковника. Впереди – венки, ордена. Музыка. Медленный шаг. Люди шли и шли: кто знал Михаила Кузьмича, кто учился у него, кто просто уважал.

Слово на прощание взял генерал Озеров:

– Я благодарен судьбе, что свела меня с Михаилом. Он был человек чести, человек долга. Он жил во имя своей Родины. И я знаю, его дело продолжится. В учениках. В семье. В его внуках.

Гроб опустили под троекратный салют. И в ту же минуту небо снова разразилось плачем – проливной ливень закрыл лица, как будто сама природа оплакивала воина.

Глава пятая

Двор, друзья и время

В конце восьмидесятых, когда в воздухе уже витали перемены, а страна еще жила по инерции привычного советского быта, во дворе на Бульваре Яна Райниса царила своя особенная, искренняя и неповторимая жизнь. И в самой гуще этой жизни росли два мальчика по имени Миша – Гришин и Снигирёв.

Их дружба была как лето – теплая, шумная, полная открытий, задора и доверия.

Двор у них был особенный: аккуратный, с выровненными кустами акации вдоль дорожек, с пыльной песочницей, скрипучими качелями, деревянным городком и целым рядом посаженных впритык друг к другу деревьев, которые мальчишки в один голос нарекли воротами. Между этими деревьями и разворачивались великие футбольные баталии.

– Вань! Вставай в ворота, ты выше!

– А Снигирёв в нападение! Он бегает как моторчик!

С утра до позднего вечера раздавались во дворе крики, топот, удары по мячу и даже радостный лай соседских собак. А бабушка Гришина, Зинаида Андреевна, несмотря на свои годы, бегала вдоль деревьев, от одних импровизированных ворот до других, не заходя на поле, словно линейный судья, и с искренней заботой кричала:

– Миша, не поскользнись! Снигирёв, не заступай! А то мяч в клумбу улетит!

Она не ругала. Она была частью этой игры, такой же необходимой, как сам мяч или песок на кроссовках. Бабушка верила, что дети должны бегать, кричать, играть, пока могут. Но она очень переживала за своего внука. Она не знала и не хотела знать, что переживать нужно за других ребят, за тех, которые получали от ее внука: Снигирёву Гришин однажды во время игры поставил подножку, и тот упал так, что не мог наступить на ногу две недели; Виталику как-то дал в глаз, и этот глаз не открывался несколько дней; а своего одноклассника Чувилина вообще пинал каждый день. Но Зинаида Андреевна не могла поверить в эти наговоры на внучка, а только твердила ему: «С этим не водись и с тем большим малым не водись, он тебя плохому научит».

Были у них развлечения и позанимательнее футбола. Например, один отчаянный аттракцион, который до сих пор живет в воспоминаниях, – канат на верхушке дерева. На самом верху двух деревьев, росших рядом, когда-то водоканал натянул для ремонта старый пожарный рукав. Отрезок его остался болтаться, и, разумеется, мальчишки нашли этому применение. Они карабкались наверх, хватались за рукав, садились верхом и катались, как по канатной дороге, сквозь листву, под крики соседей и визгливые мамины «Убьетесь!».

– Снигирёв, держись!

– Держусь, как могила! – отвечал Мишка с вызовом и через секунду несся по рукаву вниз, размахивая ногами.

По субботам, если бабушка Зинаида была в настроении, она надевала платок, брала за руку внука Гришина и вела его в кафе на углу улицы. Кафе было обычной «Кулинарией» с мозаичной плиткой, медным самоваром и жирными пятнами на скатертях, но для детей оно было чудесным местом. Зинаида Андреевна брала два кофе и два кекса «Столичных», а когда Гришин просил: «Бабуль, можно Мишка с нами пойдет?» – она вздыхала, но кивала: «Ладно, уговорил. Только пусть ведет себя, как человек». – И добавляла уже себе под нос: – «Что, его Прохоровна не может, что ли, сводить?..»

А Прохоровна и правда не могла – ее пенсия была ниже, чем у Гришиных. Гришин Михаил Максимович сражался за Родину на танке Т-34, прошел через форсирование Днепра, Прохоровское танковое сражение и чудом остался при этом жив. Доехал на своей тридцатьчетверке до самого Берлина, а после вернулся домой. Умер Михаил Максимович в начале 1988 года. Зинаида Андреевна, бывший сотрудник НКВД в звании старшего лейтенанта, получала свою пенсию с хорошими надбавками и пенсию Михаила Максимовича после его смерти. Поэтому у Гришина была возможность обедать в кафе, а Снигирёв такой возможности не имел. Его бабушка Валентина Прохоровна Филлипова ветераном войны не считалась, хоть в юности и попала в плен к немцам. Получала она самую минимальную пенсию, которой не хватало, чтобы отвести любимого внука в кафе.

В кафе мальчики усаживались по обе стороны стола, как два дипломата на важной встрече, отхлебывали горячий напиток, заедая его рассыпчатыми кексами, и разговаривали о футболе, о мечтах, о войне, о дедах. В этом был свой ритуал, своя тишина и тепло.

Но вот пришли девяностые. Кафе опустело. Сначала исчезли ценные сотрудники, потом убрали скатерти и, наконец, на дверях повесили замок. Окна покрылись пылью, витрины – рекламой новых сигарет и объявлением о ремонте. А потом и вовсе – разбитые стекла, темный зал, запах плесени и общественного туалета.

Кафе стояло заброшенным несколько лет, как памятник ушедшему времени.

А в 1994-м туда пришли строители. Стали менять проводку, ломать старую плитку, устанавливать окна. И конечно, все это не осталось без внимания подростков. Михаил Снигирёв и Иван Чуйко, друг с корейским лицом и украинской фамилией, увидели шанс.

– Пойдем туда работать, Снигирёв. Денег, может, подкинут.

– Давай. Только без фанатизма. У меня мама к шести придет – мне дома быть надо.

Так началась их первая «работа». Они выносили мусор, подавали инструменты, иногда сыпали щебень или таскали кирпичи. Им платили немного, а чаще вообще просто угощали газировкой и бутербродом, но они чувствовали себя взрослыми. Это было испытание. Начало. Порог между детством и чем-то еще, большим, пока непонятным.

Теперь, спустя годы, Снигирёв все чаще вспоминал те дни – шумные, солнечные. Где были бабушка с добрыми глазами, друг, не предававший никогда, и свистящий ветер между деревьями, что звенел, как голос детства.

– Мишка Гришин – мой брат. Не по крови. По памяти. По жизни.

Гришин станет после