Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

крестным старшего сына Снигирёва – Никиты. И когда Никита будет расти, Миша расскажет ему, как двое мальчишек гоняли мяч, пили кофе с кексами и мечтали о будущем, в котором главное – быть верным. Себе, семье и Отечеству. А во дворе, неподалеку от их импровизированного футбольного поля, стоял деревянный стол, за которым каждый вечер собирались деды, прошедшие страшное испытание великой войны. Дядя Миша Юдин, который был одноногим, часто напивался и пел на весь двор матерные частушки, а утром ему было очень стыдно. Дядя Миша очень любил сорванцов Гришина и Снигирёва, может быть, потому, что они оба были его тезками. Дядя Ваня Кулаков, который дал себе после войны слово никогда не ругаться матом и сдержал это обещание: до самых последних дней не обронил ни единого бранного слова, сумел сдержаться даже когда узнал, что его сына убили в очереди за вином во время сухого закона. Дядя Леша по прозвищу Борода – тот часто сидел один на лавочке возле подъезда и пил разливное пиво с возгласами: «Сказ уральский, ходят тут всякие, а потом калоши пропадают сорок седьмого размера…» Все они были самыми настоящими героями своего времени, которые одолели грозного врага, но не смогли одолеть «перестройку». Их всех не стало в середине девяностых.

Глава шестая

Очередь за молоком

Наступали годы краха. Без объявления войны, без окопов и артобстрелов – просто рушилось все. Однажды утром страна проснулась другой. С витрин исчезли товары, в домах – надежда. Страна, некогда державшая в руках космос и ядерную кнопку, теперь держала в руках продуктовые талоны.

То, что партийная верхушка называла «перестройкой», народ чувствовал иначе – как наступление великой нищеты. Михаил Сергеевич Горбачев шаг за шагом приближал государство к обрушению, односторонне разоружая армию, открывая двери западным «друзьям» и разрушая веками выстроенные устои. Страна стремительно распадалась на куски – независимые, но в будущем порабощенные.

К концу 1992 года кризис докатился и до семьи Снигирёвых. Татьяна Викторовна лишилась работы – научно-исследовательский институт закрыли. Начальник отдела вызвал всех сотрудников и сухо сообщил:

– Подбирайте себе другую работу. Институт прекращает деятельность.

Семья оказалась на грани выживания. Зарплату Александру задерживали месяцами, но он все еще радовался, что ВИМИ хотя бы числился в списке действующих учреждений. Однако радость была слабой – денег не было, еды почти не осталось.

На экранах телевизоров появился Леня Голубков – улыбающийся герой рекламы МММ, обещавший каждому простому человеку миллионное будущее. Он стал символом эпохи. Позже актер Владимир Пермяков признается Михаилу Снигирёву, с которым они подружатся:

– Жил тогда впроголодь, в съемной квартире. За рекламу платили копейки. Печальное было веселье…

Однажды поздним вечером Татьяна разбудила мужа:

– Саш, поставь мне будильник на половину третьего. В седьмой магазин привезут молоко, запись начнут в три.

– Ты серьезно? В такой мороз?

– У нас в доме пусто. Может, кроме молока, удастся достать консервы и хлеб.

– Лучше я встану в пять, постою вместо тебя.

– Нет, ты на работу к семи. Не сможешь потом работать. Я сама.

– Только тепло оденься – мороз до минус двадцати семи.

И она пошла. На мороз, в темноту, за молоком, за сыном, за выживанием.

Весной 1993 года Татьяне повезло – она устроилась на завод пластмассовых игрушек формовщицей. Зарплата – 420 тысяч рублей, что по тем временам было очень даже прилично. Главное – платили вовремя.

Александру же пришлось хуже. В ВИМИ началось сокращение. Потеряв должность ведущего инженера, он устроился в организацию с говорящим названием – «Перспектива». Компания занималась уборкой улиц. Ни о каком научном труде теперь не шло и речи – Александр с лопатой в руках отгребал снег от бордюров зимой и подметал песок летом. Зарплата – в два раза выше прежней, без задержек, но с привкусом унижения.

Коллектив состоял в основном из спившихся мужчин. Александр сначала держался, но вскоре начал задерживаться после смены, поддерживая компанию. То ли чтобы забыться, то ли чтобы не чувствовать разницу между собой и новой реальностью.

Глава седьмая

Классная мама

В начале 1994 года, после бесконечных тяжелых смен в формовочном цеху завода пластмассовых игрушек Татьяна Викторовна поняла: дальше так жить нельзя. Не для этого она окончила два института, не для этого ночами писала стихи и вела дневник, полный мыслей о детях, о смысле жизни и о Родине.

– Я учитель, – сказала она однажды Александру. – Не хочу больше пахнуть резиной и тянуть ящики с пустыми коробками. Мне нужно к доске. Мне нужно в класс. К детям.

Александр промолчал. Он сам все больше погружался в серые будни своей работы в «Перспективе» и, быть может, где-то даже завидовал жене – ее отваге вернуть себе жизнь.

Через месяц после обивания порогов школ Татьяну Викторовну приняли в обычную районную школу № 1057, что на улице Героев-Панфиловцев. Ее поставили преподавать географию в средних и старших классах. Директор, женщина строгая, но разумная, взглянув на два диплома, только сказала:

– У вас глаза живые. Думаю, дети это почувствуют. Добро пожаловать.

Самым неожиданным стало то, что Татьяне Викторовне доверили классное руководство – у шестого «В», в котором как раз учился ее сын, Михаил.

– Мам, – прошептал он на перемене, краснея. – Это как-то… странно. Будет неловко. Вдруг ты меня еще в пример поставишь?

– Мишенька, я буду тебя ругать больше всех, вот увидишь, – ответила Татьяна с улыбкой. Но внутри было неспокойно – она понимала: теперь каждое ее действие будет оцениваться вдвое строже.

Первые месяцы в школе были волшебными. Дети слушали ее с удивительной внимательностью. Ее уроки больше походили на путешествия: она рисовала материки, рассказывала про ураганы, про вечно пылающие вулканы и льды Антарктиды. Она вставляла стихи и истории из собственной юности. Даже хулиганы начали сдавать тетради вовремя.

И когда пришла весна, она решила устроить для своих учеников чаепитие.

– Чаепитие? – ледяным тоном переспросила завуч Олимпиада Кузьминична, женщина с каменным лицом и повадками сторожа КПП. – Это вы с кем согласовали?

– Я думала, у нас демократическая школа. Это будет просто теплый разговор за чашкой чая, с булочками и песнями под гитару. Дети ведь не солдаты. Им нужно что-то доброе.

– Доброе? – завуч прищурилась. – А если кто-то подавится этой булочкой? Или кто-то принесет не чайный напиток? Кто будет отвечать? Вы?

– Ну… разумеется, я.

– Вот и будете. Только уже не у нас. Приказ подпишу завтра.

Татьяну уволили. Без скандала, без обсуждения, просто «по инициативе администрации». В учительской одни молчали, другие сочувственно кивали, третьи одобрительно шептались: «Знала же, что Кузьминична такое не простит…»

Михаил долго не разговаривал с матерью.

– Мам, ты же знала, что так будет. Зачем?

– Чтобы вы хоть на час почувствовали, что школа – не тюрьма. Чтобы запомнили, что взрослые бывают настоящими. Ради этого стоит.

Он молча обнял ее за плечи. Потом сказал:

– Если я когда-нибудь стану