Не для меня Дон разольётся… Во имя Отечества - Андрей Алексеевич Ворфоломеев

Она улыбнулась. И вдруг впервые за последние дни вздохнула с легкостью.

Глава восьмая

За прилавком – за гранью

После унизительного увольнения из школы Татьяна Викторовна больше не пыталась найти работу по специальности. Душа, в которой горела свеча преподавателя, треснула, словно стекло под напором холода. Стихи больше не писались, любимая красная тетрадь лежала в ящике, запертая вместе с ее прежней жизнью.

Семья нуждалась. Денег не хватало. Александр все чаще пропадал – то на работе, то с друзьями, то где-то между двух стаканов. Михаил взрослел, уже не по-детски смотрел на мать, с грустью и тревогой в глазах.

Весной 1995 года Татьяна устроилась на рынок. На пересечении бульвара Яна Райниса и Туристской улицы, где был стихийный овощной ряд, она стала работать у прилавка под навесом из красного брезента. Хозяевами были молодые азербайджанцы, крепкие, улыбчивые, но жесткие.

– Татьяна, вам нужно быть ласковой с клиентом, но весы… чуть-чуть обман, это нормально. Все так делают.

Она молчала, видела, как соседка по прилавку возмутилась и вылетела с работы. Татьяна не могла вылетать, ей очень нужна была работа. Вначале ей было неловко. Потом – привычно. Потом – все равно.

Ежедневно, с девяти утра, в любую погоду, она резала пакеты, натирала огурцы тряпкой и считала сдачу. Дома – молчание, усталость и все чаще – бутылка дешевого вина, «чтоб расслабиться и забыться».

Однажды к лотку подошел мужчина. Вежливый, с авоськой. Взял кило винограда, попросил пакет зелени. Рассчитался, ушел.

Через минуту к прилавку подошли двое.

– Контрольная закупка. У вас обвес – сто девять граммов. А еще нет лицензии. Пожалуйста, пройдемте.

Она даже не сопротивлялась. Ни слез, ни возражений: она была подавлена, ей не хотелось больше жить.

На суде Татьяна Викторовна стояла, будто на чужом берегу жизни. Судья – молодая женщина – вчиталась в ее анкету.

– Два высших образования, учитель, мать несовершеннолетнего сына… Что ж вы, гражданка, за прилавком с липовыми весами?

Татьяна впервые за долгое время подняла глаза:

– Потому что Родина уволила из школы за чашку чая. А жить как-то надо…

Но в то же время она понимала, что это не Родина ее уволила, а Олимпиада Кузьминична, завуч.

Приговор: два года условно. Судимость. Позор. Рынок – закрыт.

Зима пришла рано. Татьяна Викторовна больше не просыпалась рано утром. Лежала подолгу в кровати, смотрела в потолок, молчала. Иногда что-то писала на клочках бумаги – больше не в тетрадь, не в красную.

Михаил все чаще готовил сам, стирал, носил ей чай. Папа почти не бывал дома. Семья словно разлетелась на осколки.

В январе 1996-го, в день Крещения, она встала рано, как будто к уроку. Надела платье, пригладила волосы. Села на табурет у окна. Там, за стеклом, шел снег. Такой же, как когда-то в Славянке, по рассказам свекра.

– Мишенька, – позвала она. – Помни: никогда не ври. Даже если это весы – не играй в игры со своей совестью, ведь совесть – это голос Бога.

Впервые бывший партийный сотрудник заговорила о Боге. Улыбка на ее лице была странной – спокойной.

– Мам, все хорошо? – спросил Миша.

Она не ответила. Просто наклонила голову.

Глава девятая

После нее

Десятое декабря 1996 года выдалось морозным, ясным. Холод пробирал до костей, но небо было удивительно светлым, будто хрустальным. В этот день православная церковь праздновала Знамение Пресвятой Богородицы, и в храме на углу читали акафист Божией Матери – покровительнице в бедах и в час последней нужды.

Но в доме Снигирёвых царила не радость, а тишина, сначала тревожная, а потом – навсегда глухая. Именно в этот день не стало Татьяны Викторовны Снигирёвой.

Это случилось внезапно, как гром среди ясного неба, хотя ясного не было уже давно. Татьяна чувствовала усталость в последние недели, все чаще ощущала боль в груди, слабость. Но, как всегда, отмахивалась:

– Это просто нервы, Саша. Ты сам посмотри, что в стране творится. Все тревожит.

Александр, как обычно, встав первым, заварил чай, включил радио – старая привычка. Когда зашел в комнату разбудить жену, она лежала на спине, с приоткрытыми глазами и безмолвной пустотой на лице. Он еще говорил с ней – тихо, на автомате, как будто она просто дремлет.

Но Татьяна уже ушла.

Диагноз был ясен – острый сердечный приступ. Умерла во сне. Без мучений, как говорят. Только мир опрокинулся, и у Александра под ногами исчезла земля.

Похороны были скромными. Татьяна никогда не мечтала о громких прощаниях. Ее провожали немногие: родные, соседи, несколько подруг, коллега со старой работы. Михаил стоял рядом с отцом, не в силах найти слов.

Александр в этот день был каменным. Ни слезы, ни дрожи. Только затянутая в стальной ком горечь. А вечером взял бутылку.

– Чтобы уснуть, – объяснил он сам себе.

Но не спал.

И на следующий вечер – опять. И так – неделя. Месяц. Год.

Потом – неконтролируемо.

Соседи начали замечать – стал немытым, грубым, неузнаваемым. Иногда ходил по двору в халате, иногда кричал во сне, а однажды пытался разговаривать с пустым стулом, называя его по имени: Таня…

Михаил пришел от Валентины Прохоровны, увидел отца сидящим на полу посреди кухни, с пустой бутылкой и фотографией матери в руке.

– Папа… – тихо сказал он.

– Она меня зовет. Ты слышал? Зовет, Мишка. Только я еще не могу… – И снова заплакал, как в детстве.

Через несколько дней вызвали врача. Александр не сопротивлялся, когда его увозили. Он будто понимал: иначе погибнет.

Так он впервые оказался в психоневрологической клинике, на наблюдении. Диагноз был неточным – «реактивная депрессия на фоне тяжелой утраты», «алкогольная абстиненция», «неврастения». Но на деле была душа, которая треснула, и в эти щели уходила жизнь.

Михаил навещал отца каждую неделю. Привозил чистую одежду, старые журналы, которые отец когда-то любил. Они говорили мало. Обыденные фразы. Но однажды Александр спросил:

– А ты хотел книгу про деда написать, помнишь?

– Почти дописал, – ответил сын.

– Хорошо. Запиши там: «У любви есть тело. Оно смертно. Но у любви есть еще и душа. Она – вечна».

– Запишу, пап.

Глава десятая

Тень отца и последняя воля

Прошло несколько лет с тех пор, как Татьяна Викторовна ушла из жизни. Дом опустел. Жизнь словно выцвела. Михаил, теперь уже студент, проводил все меньше времени дома – учеба, работа, друзья, чужие кухни, ночевки у подруг. Возвращаться было тяжело. Потому что там – он. Отец.

Александр Михайлович, некогда стройный, уверенный, с искрой в глазах исчез. После психоневрологической клиники он вернулся не тем, кем был раньше. Разум его будто потускнел. Он стал бояться людей, улицы, даже собственной тени. Но сильнее всего он боялся быть трезвым. Он больше не работал. Не искал. Не просил. Он просто пил. Утром, в обед, на ночь. Запой стал его единственным расписанием.

Иногда он выходил во двор, присаживался на лавку под тополем, клал на