Понтифик из ГУЛАГа - Сергей Трофимович Алексеев

и был отправлен сначала в закрытую тюрьму, затем в лагерь, строивший шоссейную дорогу. Везде к нему приставляли секретных сотрудников, в надежде, что случайно проболтается либо проговорится во сне, а иногда вызывали на допросы и опять устраивали изнуряющие голодовки. Он настолько привык к ним, что мог обходиться без пищи по месяцу и без воды по две недели, нарушая всяческие представления о возможностях человека. Не мог лишь привыкнуть к холоду, но научился перетерпливать его, как зубную боль, например, защемляя пальцы и причиняя себе боль, ещё более сильную. Вероятно, это каким-то образом подкупало даже палачей, и они тайно приносили ему сладкой воды или даже давали хлеб, возможно, из чувств, которые мучили тогда многих чекистов: возможность оказаться на его месте.

Человеческая психика не выдерживала электрического напряжения системы, срабатывали некие тайные предохранители, корпоративное мышление, о котором в те времена ещё не ведали и даже слов таких не знали.

Вместе с началом прокладки Беломоро-Балтийского канала его целый год мотали по пересылкам, словно замотать пытались, и, наконец, приземлили в московский мостостроительный отряд Дорожного лагеря Гулага. И тут словно забыли, кто он, и за что угодил в неволю. Сначала думалось, делают передышку, прежде чем пойти на штурм или взять долгим, изнуряющим измором. Но прошёл год, и тогда Станислав понял, что его попросту спрятали в лагерях от беды, ещё большей, неотвратимо ему грозящей. И спрятали те люди, которые отлично знали, что он — хранитель банковской закладки, неприкасаемый, обречённый на жизнь вечную, пока не исполнится или покуда не придёт критический час, когда сокровища должны быть вынуты из хранилища, использованы по назначению либо переданы тому, для кого хранятся и кому принадлежат по неизвестному праву.

Выяснив, что Станкевич по природе своей музыкант — а он даже в лагере сидел под прикрытием, тогда ещё не было отдельных зон для такого контингента — его прослушали и определили в квартет «Мост», который должен был музыкой поднимать каторжный народ на трудовой подвиг. Максим Горький, объезжавший грандиозную стройку, плакал, слушая игру оркестра, и расчувствовавшись, изрёк мысль опасную, крамольную, дескать, среди свободных граждан, в городах и весях советской страны, подобного исполнения не услышать.

Что хотел этим сказать? То ли думал подчеркнуть, мол, все таланты в лагерях, то ли обвинял в лености зажравшуюся столичную музыкальную элиту, сочиняющую музыку на два притопа, три прихлопа? И намекал, дескать, пора им хлебнуть водички из канала. Лагерное начальство же поняло однозначно: «Мост» выдержал испытания и готов играть во всех лагерях Гулага.

Это были самые незабываемые гастроли по всей необъятной стране. Квартет гремел от Минска до Владивостока, и не только в лагерях, но и в филармонических залах или открытых летних площадках. Счастливые советские люди часто не подозревали, что слушают игру невольников, а сами заключённые, наряженные в английские смокинги, забывали о лагерной жизни и возвращались в реальность, когда приезжали конвойные, чтобы загнать в столыпинский вагон для перевозки в другой город. Станкевич играл и ждал конца срока, теша тайную надежду о свободе, однако в самый разгар репрессий ему добавили ещё десять лет, но теперь без официального повода и объяснения причин, о которых он догадывался: струнный квартет «Мост» должен был играть!

И ещё тогда показалось, о нём забыли навсегда, точнее, исчезли из высшего руководства люди, знающие истинную вину. На эту мысль натолкнуло то обстоятельство, что однажды в нескончаемой гастрольной поездке, в одной из пересыльных тюрем, где отдыхал квартет, Станкевич случайно встретил знакомого следователя ОГПУ. Этот палач несколько месяцев пытал его в Москве, требуя сообщить, куда Переплётчик переправил половину церковных сокровищ, реквизированных ООН. В пересылке выглядел он уже доходягой, как старому знакомому и товарищу по несчастью жаловался, что не срастаются поломанные рёбра, и что давно мочится с кровью из-за отбитых почек. Однако не просил прощения, а напротив, чахнущий, он продолжал обвинять бывшего коллегу. Оказывается, срок получил из-за Станкевича! Не сумел вытрясти, что стало с реквизированным храмовым добром, и хуже того, подозревали, будто всё же вытряс, но молчит, потому и били нещадно.

И его теперь радует одно — те, кто бил, уже сами под пытками и некоторые в лагерях. А вот-вот пойдут следом те, кто сейчас бьёт и пытает: система теперь перемолачивала саму себя…

Станислав надеялся, что дело закончится самопожиранием. И в результате в пищеварительном органе системы переварится информация о банковской закладке. Гулаг, как некогда Туркестан, перетрёт в пыль всю цепочку носителей тайн, и почти успокоился, но выяснилось, напрасно. О нём резко вспомнили во время войны, отняли виолончель, запихали в вагон и привезли в Москву, от которой только что отогнали врага. Предложение было заманчивым, и обращались вежливо.

— Вы передаёте права хранителя закладки, — было сказано ему. — Вместе с паролями, шифрами и кодами. В обмен на полную свободу и работу в любом симфоническом оркестре страны на выбор.

Станкевич помнил стратегический наказ Переплётчика, подтверждённый потом безногим инвалидом — пока молчишь, будешь жить. И он промолчал, вернее, в который раз повторил действующую легенду об исчезновении реквизированных ценностей. И лишь тогда понял, что про него не забыли, где-то в глубинных недрах НКВД всё время крутились колёсики некого механизма, который неотступно и медленно катился по неуловимому следу, оставленному Переплётчиком. И приходилось только дивиться столь упорной настойчивости неких сил, дабы заполучить не такие уж и богатые сокровища, что могли бы существенно пополнить казну. Изделия были старинные, вероятно, несли историческую и культурную ценность, однако вид имели непрезентабельный, многие чаши, подносы, кубки сильно потёртые, мятые, дырявые насквозь, иные с выпавшими и утраченными камнями. И при этом ещё часть не золотых или серебряных, а медных и бронзовых! А в них вцепились, как бойцовые псы, и соответственно, всё глубже вгрызались в Станкевича. Его стали уговаривать и давить на патриотические чувства, мол, стране требуется золото для закупки оружия, самолётов и техники в Англии и Соединённых Штатах, что ему не потребуется вынимать закладку, американские и английские союзники сделают это сами, у них имеются все возможности, где бы сокровища ни находились. А если они в нейтральной Швейцарии, то это вообще упрощает задачу.

В то время хранитель сам находился в неведении, что с ними, поскольку у власти в Германии был Гитлер, и неизвестно, как он поступил с русской закладкой, если о ней узнал. Успокаивало лишь то, что в случае грозящей опасности на