Великий разлом - Кристина Энрикез

Ада опустила взгляд и сжала одну руку другой.

– Это не случится с вашей сестрой, – быстро добавил он, пытаясь разогнать тучи, которые, как он понял, заволокли ее мысли.

Она подняла глаза.

– Я все время жду письма, а его все нет и нет. Я выслала им деньги, как хотела, так что, может, они им помогли. Я не знаю. Мне невыносимо быть так далеко от них в такое время. Иногда я жалею, что приехала сюда.

– Вы пытаетесь помочь.

– Но что, если этого мало?

Он почувствовал родство с ней – они оба несли бремя душевных мук из-за близкого человека. Он улыбнулся.

– Вы спасли меня на улице, Ада, – сказал он. – Если кто и может спасти вашу сестру, я верю, что это вы.

24

Джон открыл глаза от стука в дверь.

Он лежал, распластавшись, на полу своего кабинета. Как он там оказался, он не помнил. Он вспомнил, как возвращался домой с похорон, как его охватила тоска, нараставшая весь день, когда он сидел в карете, в которой больше не было гроба с телом. Он слышал, как опустевшая карета покачивается и поскрипывает, и велел кучеру сбавить ход, чтобы езда была более плавной. Кучер натянул поводья, и лошади перешли на рысь. После этого скрип стих, но чем медленней они ехали, тем больше времени Джон находился в этой пустоте, что только сильней угнетало его.

Нежданное солнце немного подсушило грязь, и под конец дня лошадям было легче подниматься на холм, чем спускаться утром. Джону не терпелось выйти из кареты, убежать от этой одинокой пустоты, но как только он повернулся лицом к дому, то понял, что и там его ждет то же самое, и тоска, охватившая его во время поездки, усилилась. Теперь повсюду царила пустота и будет царить еще очень долго.

Он прошел прямо в свой кабинет и закрыл за собой дверь. Там он откупорил бутылку виски и налил себе стакан. Обычно он воздерживался от алкоголя. Он был невысокого мнения о мужчинах, позволявших себе напиваться, мужчинах, которые, спотыкаясь, выходили из борделей и салунов и брели куда-то, пошатываясь. Но после смерти Мэриан он обнаружил, что нуждается в алкоголе как в обезболивающем, и сказал себе, что даже респектабельные мужчины иной раз выпивают. Незаметно «иной раз» растянулся на пять дней.

Джон застонал и перевернулся на спину. Должно быть, в какой-то момент он заснул. Сначала он сидел в своем рабочем кресле – он точно это помнил, – но потом, должно быть, сполз на пол, потому что был все еще в костюме, а очки съехали набок. Когда он снял их, то увидел, что левая дужка перекошена, стык на виске перекручен. Он попытался выправить их. Бесполезно. Он вздохнул и небрежно взял очки в руку. В голове у него стучало, и все, что он видел с пола, – край письменного стола, верхнюю часть окна, гладкий беленый потолок – казалось расплывчатым, поэтому, несмотря на стук в дверь, он снова закрыл глаза и неподвижно застыл на полу.

Возможно, это он виноват в ее смерти. В конце концов, это ведь он хотел приехать в Панаму, а Мэриан согласилась из великодушия. Она нутром понимала, что это должно означать для его карьеры. И возможно, догадывалась, насколько это было важно для него. Панама дала ему возможность уехать из Теннесси, стать кем-то большим, чем отпрыском знатного семейства. Когда они с Мэриан переехали из Ноксвилла в горы, он надеялся, что так будет лучше, но переезд лишь растянул его поводок. Ему хотелось разорвать его раз и навсегда.

Он никогда по-настоящему не чувствовал себя одним из них. Будучи младшим из трех братьев, он, сколько себя помнил, всегда оказывался лишним. Два старших брата, Томас и Джеймс, всегда были заодно в своих занятиях, будь то рыбалка, поход, стрельба по деревьям, но Джона все это нисколько не увлекало. Войдя в возраст, его братья освоили разные отрасли семейного бизнеса, обзавелись степенными женами и розовощекими детками, и все пошло именно так, как и должно было пойти, именно так, как полагалось жить братьям Освальдам. Да только Джону ничего из этого не хотелось. Ни работы, ни жены. В колледже он познакомился с развивающейся областью тропической медицины, и она захватила его. Целью ее было оздоровить те уголки земли, которые до тех пор оставались нездоровыми, такие уголки, которые отпугивали белого человека из-за болезней. Что могло быть важнее, чем поиск новых территорий, где американцы могли бы безопасно развивать промышленность и жить? Запад был уже заселен, страна – освоена до самых границ. Им требовались новые рубежи. Однако осуществить это можно было только в том случае, если они смогут победить тропические болезни. А это, как вскоре выяснил Джон, подразумевало изучение комаров, этих ничтожных насекомых, хлипких, как нить накаливания, которые, как начали предполагать ученые, являлись фактически переносчиками некоторых из наиболее смертельных заболеваний, известных человеку. За теорией о комарах было будущее медицины. Джон понимал, что эта теория могла стать ключом к будущему всего человечества. Однако его отец считал это полным вздором. Медицина – это еще ладно, но чтобы его родной сын посвятил жизнь изучению комаров? Ну уж нет.

После колледжа Джон смирился со своей ролью в семейной лесопромышленной компании, номинальной ролью, позволявшей ему большую часть времени находиться подальше от конторы и при этом делать достаточно, чтобы отец оставался доволен. После того как отец пристроил его на работу, мать взялась подыскать ему жену. Она устраивала пикники и прогулки на природе с молодыми женщинами, которых знала, с дочерьми своих подруг, с новенькими в городе. Для Джона это было пыткой, и ни одна женщина не казалась ему хоть сколько-нибудь интересной. Ни с кем из них он не мог поговорить, никто из них не мыслил как он: непредвзято, эмпирически, в согласии с научными доктринами, возникавшими в те годы. Но Джону пришлось признать, что мать не оставит его в покое, пока он не женится. Раззадоренный, он однажды заявился в лесопромышленную компанию с намерением пригласить на свидание первую попавшуюся женщину, чтобы показать матери, что он взял дело в свои руки и, стало быть, она может не беспокоиться. В комнате, где сидели все стенографистки, он подошел к молодой женщине, печатавшей за своим столом, не самой привлекательной, но достаточно приятной, и сказал:

– Если вы свободны, могу я пригласить вас куда-нибудь вечером?

Вот так с ходу, без всякой преамбулы. Он почувствовал, что все взгляды в комнате, взгляды всех стенографисток, устремлены на него,