Великий разлом - Кристина Энрикез

влечение? Ему не удалось возжелать даже свою жену. Он пытался. Он всячески пытался убедить себя, что его чувства к ней – искренняя забота, доверие, благодарность за ее поддержку, порой привязанность – могли сойти за желание. Но это было лишь подобием настоящего чувства, и если кого и стоило в этом винить, то никак не Мэриан, а только его. Он никогда не хотел ни одну женщину. Это чувство было чуждо ему. Но почему? Что с ним не так? Что-то было не так. Что-то, что он пытался похоронить под массой наслоений своей тяжелой души, что-то, что он запихнул так далеко, что почти забыл об этом. Почти. Но не совсем. Как бы далеко и глубоко ни была причина, она периодически напоминала о себе, лишая его покоя. Словно черное зернышко, стремившееся прорасти. Он мог лишить его света и воздуха, но темное зернышко никуда не девалось. Он не заслуживал Мэриан. Не было ни дня с тех пор, как они поженились, чтобы он не подумал об этом. Он хотел, чтобы она была счастлива, но уже давно осознал свою несостоятельность в этом, свою полную неспособность сделать ее по-настоящему счастливой. Она заслуживала кого-то лучшего, чем он. Но он никогда не говорил этого вслух, чтобы не заронить у нее в уме эту мысль, которую она могла принять за правду. Он не заслуживал ее и все же не хотел остаться без нее. Он понял, что нуждается в ней. Как в товарище и партнере. Без нее рухнул бы весь его карточный домик. Он знал, что она бы никогда никому не призналась, как редко они делили постель, как редко бывали друг с другом, всего несколько раз, и эти соития были такими безрадостными и странными, что Джон съежился, вспомнив сейчас о них и еще о том, как безуспешно они пытались завести ребенка; ему хотелось дать ей что-то такое хотя бы затем, чтобы у нее был кто-то, кто любил бы ее так, как она того заслуживала. Но даже этого он не сумел. Пятнадцать месяцев подряд она пыталась забеременеть, и в конце концов врач, пришедший к ним на дом, просто сказал, что с этим «ничего нельзя поделать». Он хотел утешить ее, но это была ужасная фраза, попытка выхолостить гнев до бессилия, умертвить чувство, которое не можешь не испытывать. Джону захотелось залепить доктору пощечину, но он, конечно, ничего подобного не сделал. Вместо этого он чопорно пожал доктору руку и смотрел, как тот уходит, забирается обратно в экипаж и уезжает в безжалостно яркий день.

И тут вдруг на него нахлынуло воспоминание. Колокол прояснил мутную воду. Пьер что-то сказал ему. Девушка ушла. В критический момент. Именно эту фразу, как он вдруг вспомнил, произнес доктор. Он подслушал, как Пьер сказал это в коридоре, и, когда они поговорили наедине, он это снова повторил: «Она ушла в критический момент, Джон». Если кого и можно винить… Теперь все это нахлынуло на него. Пьер настаивал на том, чтобы он сообщил об этом – такая халатность, по его словам, требовала наказания, – но Джон сначала хотел сам поговорить с ней. Он собирался это сделать, но все откладывал. После похорон, сказал он себе. Он не мог осилить больше за раз. В чем бы там ни было дело, он разберется с девушкой после похорон. Хотя все и так казалось ему достаточно ясным. Даже кухарка подтвердила, что девушка ушла из дома, то есть сделала то единственное, чего делать было не положено. И в результате не стало единственного человека, который был ему дорог в этом мире, единственного, кому, возможно, был по-настоящему дорог он. Теперь он стал одинок. Или, может, у него просто спала с глаз пелена. Может, он был одинок каждый день своей жизни – родился в семье, которая его никогда не любила, женился на женщине, которую не мог полюбить, – и будет одиноким впредь. Вот что его ждало. Без мужества не было выхода, а мужество было одним из многих качеств, которых ему недоставало. Что с ним не так? И почему? Когда он упал с лошади, сломав себе ребра, Мэриан спросила его с нежностью: «Больно?» И ему захотелось закричать: «Да!» Ему было больно. Но не в том смысле, который она имела в виду. Почему он не мог перенастроить свои мысли и стать другим человеком, свободным от тьмы в глубине души? Пусть семя завянет. Пусть летучая мышь улетит. Почему он не мог покончить с этим раз и навсегда?

Джон потянулся за спину, взял дрожащей рукой стакан и поднес к губам. Ему захотелось глотнуть виски, но стакан был пуст. Он потянулся за бутылкой, но обнаружил, что она тоже пуста. Пустота и печаль. Таков был его удел.

– Ну и почему она ушла? – спросил он наконец.

– Сэр? – сказала кухарка.

– Девушка эта! – вспылил он. – Почему она ушла?

Джон увидел через кривые очки, как кухарка пожала плечами.

– Одному Богу известен, что у нее в голове.

25

В Выемке настал день зарплаты.

За поясом у Омара был заткнут маленький кошелек, куда он обычно клал монеты в такие дни. Рабочим платили каждые две недели, и Омар успел пока купить на заработанные деньги новые ботинки, чтобы заменить пару, у которой разошлись подошвы, а остальное просто хранил дома в маленькой коробке, откладывая впрок, как он считал, хотя и не имел конкретных планов.

Кошелек натирал бедро, и Омар остановился, чтобы поправить его. В тот день в Выемке стояла невыносимая жара, выше ста градусов[49], и без всякого ветерка, а из-за жары и моросящего дождя по всему ущелью поднимался пар. Омар вытер лоб рукавом и глубоко вздохнул, вдыхая дым и тяжелый, горячий воздух. Повсюду вокруг рабочие копали землю, а по рельсам грохотали вереницы самосвалов. Их всегда ждала очередная куча грунта, очередной клочок земли, который надо разрыть и передвинуть.

Омар взмахнул кайлом. Теперь он чувствовал, что полностью выздоровел от малярии, о которой его отец все это время и не догадывался. Омар подумал, что это очередная гора на его пути. День за днем прибывало молчание, все больше и больше, и он не мог понять, когда и как оно закончится.

– Большой день, – сказал Берисфорд, отвлекая Омара от его мыслей.

– Что? – спросил Омар.

– Сегодня день зарплаты, – ухмыльнулся Берисфорд. – Скоро я накоплю достаточно деньги, вернусь домой, куплю дом и женюсь на моя девушка.

Клемент сказал:

– Мечтай больше про твоя девушка.

Берисфорд оставил Клемента без внимания и запел:

– Грядет