Пока не высохнет земля - Фернандо Х. Муньес

* * *

Ирия сняла шляпу и позволила дождю и ветру, хлеставшим по площади Обрадойро, разметать ей волосы. Стайка женщин, наоборот, спряталась в крытой галерее, а поодаль несколько парочек быстро взбежали по лестнице величественно возвышавшегося кафедрального собора, которому не страшна была никакая непогода. Ирия залюбовалась древним имплювием[15] цвета мокрой земли, притихшим под шум дождя. Дон Фелипе, отправившийся на поиски экипажа с извозчиком, умолял ее не покидать укрытия, но она не удержалась. Вернувшись и увидев ее стоящей под проливным дождем, несчастный широко распахнул глаза. Она улыбнулась и со смехом забралась в экипаж.

– Сеньорита Кастронавеа, вы поистине вольная душа, – сказал он и протянул ей платок, чтобы промокнуть лицо.

– Спасибо. Как настоящая галисийка, я обожаю дождливые дни, они поднимают мне настроение, – ответила она, вытирая лоб.

Дон Фелипе покачал головой и постучал по крыше, прося кучера отвезти их в его небольшой дом неподалеку от южных городских ворот. Ирия откинулась на сиденье и рассмеялась, не сдерживая себя. Путешествие – сперва на север, в Ла-Корунью, потом южнее, в Финистерре и Сантьяго, – помогло ей побороть самую черную тоску. Дон Фелипе вел себя как безупречный рыцарь. В день, когда он приехал в Карбальейро сообщить, что дон Фаустино Домингес готов принять Ирию в Ла-Корунье, дон Фелипе настоял на том, чтобы сопровождать ее. И продолжал настаивать всю неделю, что она готовилась к поездке. Ирия отказывалась, заявляя, что в этом нет совершенно никакой необходимости, что она сама легко доберется до нужного места, ведь ее будет сопровождать Пятая – или, в ее отсутствие, кто-то из слуг. Ирия прекрасно знала дорогу. Не сосчитать, сколько раз она ездила по ней с самого детства: верхом на лошади, на муле, в карете. Вечер накануне путешествия на север она провела, прогуливаясь с доном Фелипе недалеко от границ имения.

– Мне совершенно необходимо, чтобы вы позволили мне сопровождать вас, – сказал он.

– Не будьте так драматичны, – ответила она, опираясь о его руку.

– Умоляю вас, – он замедлил шаг, чтобы заглянуть ей в глаза, искренне и печально, как смотрит человек, который многое пережил. – Если с вами что-то случится в дороге, я никогда себя не прощу.

Ирию тронули его слова. Дон Фелипе был из тех людей, что предпочитают всегда говорить правду, а если и лгут, то лишь во спасение. Ирия наконец уступила его мягкому взгляду. В этот миг, как и множество раз до того – в конце зимы и весны, среди апельсинов и каштанов, – она вновь увидела перед собой лицо Андре. Потерявшись в глазах дона Фелипе, она растворилась в воспоминании и вдруг почувствовала себя юной сеньоритой, которой еще все только предстоит. Он подался к ней, дрожа, как птенец перед первым полетом. Она сама не знала, почему ею завладело желание поцелуя, и он обнял ее за талию и привлек к себе.

Тогда, в свете последнего осеннего солнца, она поцеловала его; когда она ощутила прикосновение его губ, в ней вскинулась вся ярость, досада, печаль, дрогнуло все ее разбитое утратой сердце. Она бросилась в омут воспоминаний, где за смехом Амаро скрывались постыдные тайны, где Кристина молча страдала от них, сбегая под полог хорошего воспитания, где за железной волей Доситеу прятал огромную любовь ко всей семье, даже к Амилю, которого презирал. Чувствуя губы дона Фелипе на своих, более шершавые, чем у Андре, Ирия подумала, что так могла бы целовать своего покойного племянника. Первый шаг прочь от боли и потерь. Поцелуй не освободил ее, но коснулся Ирии дуновением свежего морского ветра, сопровождавшего ее всю поездку на север, к Коста-да-Морте. Поездка в Ла-Корунью стала для нее отдушиной после невосполнимой утраты, бегством в другие края, не омраченные горькими воспоминаниями. Этот путь в никуда успокаивал ее бушующую душу. Учтивость дона Фелипе, его старомодные манеры, спокойствие перед лицом жизненных невзгод, неизменная забота о ней – все это бальзамом ложилось ей на душу. Своей безмятежностью он напомнил Ирии Андре и этим пленил ее.

Иногда она находила в доне Фелипе черты Андре, отчего ей казалось, что он все еще с нею. Поначалу она думала, что принимает желаемое за действительное, но не могла отрицать, что они и правда похожи: оба говорили размеренно, вдумчиво, оба всегда знали, что сказать, оба были безжалостно честны. Поэтому она его поцеловала: из тяги к близости и в память о покойном – обо всех ее покойных. С тех пор дон Фелипе стал для нее опорой, помогая справиться с горем; поэтому после визита к архитектору, согласившемуся взяться за ее проект, они решили заехать в Финистерре, а потом направились в Сантьяго-де-Компостела.

Они заехали в главную арку имения и остановились у фасада двухэтажного белого здания. Дом был простым, ни на что не претендующим, но надежным. Дон Фелипе ожидаемо вышел первым, чтобы помочь ей спуститься. Ирия позволила. Она постоянно позволяла ему ухаживать за ней, хотя прежде никому бы не разрешила подать ей руку при выходе из коляски. Они направились к главному входу, и низкорослый управляющий с женой помогли им снять верхнюю одежду. Парадная была небольшой, прямоугольной формы и с очень необычной лестницей: балюстрада была выполнена из выдувного стекла. Спросив, все ли готово, дон Фелипе провел ее в один из залов. Когда они зашли, он приблизился к ней и предложил расположиться у горящего камина.

– Вы совсем промокли. Вам надо будет переодеться к ужину.

Ирия повернулась к огню и уставилась на угли.

– Нынче все мои наряды одного цвета, – задумчиво сказала она. – Черное ничем мне не помогает. Когда вернусь в Оренсе, перестану носить траур. Мне не нравится чувствовать себя так, словно боль сковывает меня по рукам и ногам. Даже пригибает к земле.

– Если вы так поступите, то станете предметом сплетен всего…

– Мне все равно, дон Фелипе, – возразила она. – Я взрослая женщина. Мне тридцать шесть лет, я ни от кого не завишу. Мне не нужно ничье одобрение для принятия решений.

– Разумеется, вы правы, – сказал он, восхищенно глядя на нее своими печальными глазами и медленно шагнув к ней. – Это, помимо прочего, мне в вас очень нравится, сеньорита Кастронавеа. Вы, кажется, не боитесь никого и ничего.

– Дон Фелипе, вы возвели меня на пьедестал, которого я совершенно не заслуживаю, – ответила она, пока он грел руки у камина. – Я каждый день чего-нибудь боюсь.

Он повернулся к ней и ободряюще погладил по щеке.

– Вы хорошая женщина.

– Вовсе нет, – с улыбкой ответила она и отвела его ладони. – И почтительной