Полонное солнце - Елена Дукальская

– Наконец-то ты проснулся!

Юн слабо улыбнулся, стараясь не смотреть на Молчана:

– А я разве спал?

Все молча переглянулись. Господин Веслав покачал головой:

– Не знаю, как кому, а по мне так весьма крепко. Прикорнул ты парень знатно! Тому уж три дни миновало. Боялись, что и вовсе не проснешься.

Юн в ужасе поглядел на него. Как три дни? Почему? Как так оказалось, что он проспал так долго, а его никто не разбудил:

– Господин Веслав, я… Я не знаю как. Я не понимаю. Я…

Тот остановил его взмахом руки:

– Не колготись. Так надобно было. Для излечения твово. А ты хоть что-нибудь помнишь? Из того, что случилось?

Юноша поежился. Он помнил, конечно. И драку, и боль, что пришла и осталась с ним, и теперь раздирала руки.

И страх. Да. Страх, что возник, но не тогда, когда он увидел летящий к нему нож, а потом… Когда он понял, что они все натворили, ввязавшись в это глупое побоище и еще втянув во все хозяев.

Что стало с Этулом и с тем человеком, у которого были такие страшные пальцы, похожие на ветви старого дерева? Как называл его господин Горан? В пылу драки Юн не запомнил, а потом было уже не до того.

– Помню. Как нож схватил да удержать пытался. А после – все. Будто ночь наступила.

– Так она для тебя и наступила, приятель. Ты лишился чувств, а затем тебе дали сонную настойку, и ты вовсе уснул тогда. И спал долго, мы думали, что не проснешься. Ты слабый был очень. Решили, не выходим тебя.

Тамир грустно вздохнул, поведав ему все, снял руку с плеч Юна и похлопал его по колену. Потом поднялся, поклонился хозяевам и сказал негромко:

– Я пойду на кухню, если мне будет позволено.

– Ступай ужо. А то там без твово пригляду Феодор опять чего придумает. Более мне курЫ с виноградом вашим сушеным да размоченным, чтоб не давали! Не понимаю я такого! – Проворчал Молчан, опасно хмурясь.

– Это соус был такой, Молчан! Как же ты не понял-то? Соус к мясу курячьему. Кухарня народа фламандского. А они толк в этаком знают! Госпоже Калерии понравилось! – Тамир возмущенно вытаращил свои огромные черные глаза, моргая ими часто.

– Госпоже Калерии положено сладкое любить. Она дама прекрасная. А мне таких глупостей давать не надо, сами их ешьте! С Феодором! Мне либо ягоды клади. Для баловства! Либо мяса. Для едьбы! И все по-отдельности!

Веслав усмехнулся и согласно кивнул головой, очевидно полностью разделяя взгляды Молчана.

Юн сидел, слушая их веселую перепалку. И вдруг заметил, что Молчан внимательно разглядывает его. От этого взгляда ему сделалось нехорошо. Тамир ушел, подмигнув Юну напоследок. Юн слабо улыбнулся и прижал к себе руки, чтобы никто не заметил, как они у него дрожат. Почему присутствие Молчана так его пугает? Ведь раньше подобного не было? Что произошло?

– Дай-ка, парень, я на руки твои взгляну, – Произнёс Молчан, садясь рядом с Юном. Тот замер, не в силах пошевелиться. Тело будто сковало льдом. У него уже было такое ощущение. Там, во сне. Он слышал голоса, чувствовал боль, и также не мог пошевелиться. Конечно, боль. Вот оно! Боль как-то связана с Молчаном! Юн слышал его голос, и потом приходила страшная, раздирающая руки боль. Снова и снова. Он умолял прекратить, но его никто не слышал. Или не слушал. Что это было? Что Молчан делал с ним?

– Тише, Молчан. – Произнёс хозяин, внимательно следя за Юном. – Он тебя, видать, боится теперь. Ты ж его болью в беспамятстве изводил.

Веслав, как всегда, понял все так, как надо.

– Меня все боятся. – Молчан широко улыбнулся, отчего шрам его натянул кожу, как всегда, обнажая острые желтоватые зубы и делая его похожим на усталого хищника.

– Давай свою руку, малый. Да не дрожи. Не съем покуда. Мы ж тебя еще не откормили, как следует…

Юн поднял глаза на Веслава. Тот кивнул головой, будто разрешая, и он протянул Молчану ладонь. Тот проворно размотал повязки и аккуратно снял их, откладывая в сторону.

– Ну что? Мазь твоя, господин, и впрямь чудеса творит. Я думал, все гораздо хуже будет.

Юн взглянул на свою руку и, комок, возникший в горле, полез наружу. Он сжал губы, чтоб не опозориться перед хозяином, выплюнув кишки вместе с нутром от отвращения. Уродливые черные шрамы, похожие на швы, испещрили всю руку, идя изнутри наискось от пальцев до запястья, где ладонь по краям страшно вспухла и горела огнем, натянув кожу. И чуть менее их покрывало тыльную ее сторону. Казавшиеся огромными пальцы почти ничего не чувствовали и странно лоснились, будто покрытые воском. Рука казалась составленной из кусков.

– Другую давай.

Юн протянул вторую ладонь. Молчан быстро размотал тряпицы и отбросил их на пол. На другой руке странных нитяных шрамов было чуть меньше, но не менее черных и страшных, а сама рука казалась неровной из-за того, что опухшей в большей степени была тыльная поверхность, странно вздутая и темная… Ладонь гляделась лучше.

– Ничо-ничо. – Молчан одобрительно покивал головой. – Сейчас промыть надобно, снова смазать и наново в тряпицы укутать. Пойдем-ка в твои покои, господин. И ты парень, поднимайся. Здесь свету мало.

Юн медленно встал, держа руки перед собой. Он старался не смотреть на них, с ужасом понимая, что теперь хозяин его продаст. Зачем ему слуга, да еще оруженосец, у которого такие уродливые руки. Он же ничего ими делать не сможет. У господина Линя Юн каждый день упражнялся. Отжимался на ладонях, на кулаках, на одной руке попеременно, а теперь что? Что он сумеет сейчас, когда на руках столь страшные шрамы. И неизвестно, какими руки станут через время. Все. Его жизнь закончена. И теперь уже точно.

Следующая комната оказалась столь же огромной, что их самая первая в этом доме. Посередь нее располагалась большая кровать, очаг, несколько деревянных, обитых шелком кресел подле него, большой стол с десятком крепких стульев вокруг и несколько тяжелых огромных сундуков для одежды. За плотной занавесью в углу угадывался чулан. Или оружейная комната. Понять было невозможно. Горело множество светильников. И даже висела пара многоярусных, закрепленных на балках, люстронов. Большой медный подсвечник с пятью свечами стоял на столе. Конюх подвел Юна к столу и молча указал на стул. Тот покорно опустился на него.

– Руки на стол положь! – Скомандовал Молчан. Он достал чистую тряпицу, свернул ее в несколько раз, потом взял небольшую